Чтение онлайн

– Как же не грех, когда великий пост?
– выговорил Николай, оскорбленный не столько тем, что нарушался великий пост, сколько насмешливым взглядом Арефия и тем вызывающим видом, с которым он зачерпнул молоко.

– Плохо закон знаешь, плохо Святое писание знаешь, - возбужденно сказал Арефий и, уставив перед собой глаза, как будто смотря в развернутую книгу, начал ссылаться на тексты. И задорно крикнул: - Ведь прямо сказано, чего ж мы еще хитрить будем?

– Может, и яишенку в таком разе, алмаз ты мой драгоценный?
– вкрадчиво спросил Агафокл, так и подергиваясь от внутреннего смеха, и тотчас же приказал Акулине: - Сударушка! Смастери-ка яишенку для дорогих гостей.

– Это довольно странно, как ты понимаешь про посты!
– высокомерно сказал Николай.
– Эдак ты придумаешь, что и в церковь не надо ходить?

– Не токмо в церковь, в Ерусалим, пожалуй, ходи.

А сам срамись по всякий час, блуди, враждуй, с нищего последнюю рубаху сымай... Аль не читал: "Настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться отцу в духе и истине, ибо таких поклонников отец ищет себе"?

– Это где же такое сказано?
– с насмешкою спросил Николай, никогда не читавший Евангелия и знавший только краткую священную историю Ветхого и Нового завета.

Арефий быстро взглянул на него, и вдруг суровое и возбужденное выражение пропало с его лица, по губам пробежала улыбка.

– Сказано, паренек, сказано, - ответил он, понявши невежество и слабость противника, и, круто повернувшись к Ивану Федотычу, он заговорил обыкновенным своим голосом: - Касательно адовых мук, Иван Федотыч, я рассуждаю точь-в-точь как Исаак Сирин проповедовал: гееннское мучение есть раскаяние. Прочитай-кось слово восемьдесят девятое и девяностое. Али еще ловчей сказано в восемнадцатом слове. Очень мудро!
– и Арефий проговорил множество цитат.
– А то и так еще полагаю: не иначе как будет срок... геенне, тоись. Адовы муки никак не вечны, не может того быть, - и поспешно добавил: - умствую так, не подумай, что самовольно, Иван Федотыч... Все из Писания, все из книг!

Иван Федотыч вдумчиво посмотрел на него.

– Все на книги ссылаешься... Ах, душенька, сколь это обоюдоостро, проговорил он как бы сам с собою и громко сказал: - Коли уж ссылаться, спрошу у тебя, Арефий Кузьмич: аль не знаешь, какая была ересь Оригена, прозванного Адамантовым?

– А какая?

– Вот то же, что и ты говоришь... насчет срока-то.

И на пятом вселенском соборе святые отцы так постановили: кто говорит или думает, что наказание демонов и нечестивых людей временно и что после некоторого времени оно будет иметь конец или что будет после восстановление демонов и нечестивых людей, да будет анафема.

– Вот так фунт, Арефий Кузьмич!
– с величайшим удовольствием воскликнул Агафокл и даже привскочил.

Арефий тряхнул волосами, хотел улыбнуться, но не выдержал и рассердился.

– Я вселенским соборам не верю, соборных постановлений не принимаю! крикнул он.
– Как сказано в первом Послании Ивана, глава четвертая, стих шестнадцатый?

Бог есть любовь, вот как сказано! Смотри у Павла первое Послание к Коринфянам, глава тринадцатая, от четвертого до восьмого стиха. Апостол оченно тонко вникает в эфто дело. И смотри, что написано: любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. А ты мне анафему сулишь.

– Не в том смысле, Арефий Кузьмич, - тихо, улыбаясь, сказал Иван Федотыч.
– Что апостол Павел о любви говорит, это, душенька, великие слова, - и задумчиво повторил, видимо куда-то далеко улетая мыслями: - да, да...

всего надеется, всего...

– А вот, господа честные, и яишенка!
– вскрикнул Агафокл, вскакивая навстречу Акулине.

Однако почти вся сковорода целиком досталась Агафоклу. Иван Федотыч опять сказал: "Греха в этом не нахожу, но не потребляю"; Николай с притворным отвращением отвернулся; Арефий съел одну ложку, очевидно только с намерением доказать, что это не грех, мальчик тоже едва попробовал.

Агафокл выскреб дочиста сковороду, с удовольствием причмокнул, отер губы подолом рубахи, засмеялся и, обращаясь сначала к Николаю, а потом к Арефию, сказал:

– Вот, Миколушка, и покушали. Грех - это точно.

Это справедливые твои слова. А ты, Арефий Кузьмич, доискался: нет греха... Как это ты, братец мой? Я же, голубчики вы мои, так полагаю: поемши, попимши, не вылезть ли нам на солнышко да не отведать ли наливочки, ась? Ежевичная у меня, братцы, первеющий сорт! Как в эфтом разе обозначено в книгах?..

Все засмеялись, вышли и сели на завалинку, но наливку пить не стали.

– Потолкуйте еще, други любезные, - сказал Агафокл, сладко потягиваясь и почесывая брюхо.
– Страсть люблю умных речей послушать, - и, с целью подзадорить Арефия, обратился к Ивану Федотычу: - Так как, отец, значит, Арефию Кузьмичу анафема выходит?

Однако этот подход не сделал впечатления: Арефий только слабо усмехнулся. Иван же Федотыч и не расслышал. Он с умилением оглядывался по сторонам, смотрел на небо, в котором звонко пели жаворонки, на холмы, где едва пробивалась зеленая травка и желтели ранние цветочки.

Широко развернутая даль синела и сияла перед ним в горячих солнечных лучах, с ее церквами, селами, лесами, лугами, зеркальным разливом реки и рядом высоких курганов на берегу долины, и, казалось, навевала на него кроткие и любовные мысли. Лицо его становилось все яснее, бледные старческие губы складывались в благостную, неизъяснимо ласковую улыбку. Николай сидел в сторонке и курил, стараясь выпускать дым колечками: он все еще находился в неприятном, уязвленном настроении.

– Сколь мудро устроен мир божий!
– счастливо вздыхая, сказал Иван Федотыч.
– Для чего, подумаешь, свара, обида, ложь, человеконенавистничество, заботы о куске?..

Кажная былиночка, кажная что ни на есть махонькая тварь славит господа.

Арефий, опершись на руку, смотрел ничего не видящими глазами и о чем-то пристально думал. Агафокл, по-видимому, остался недоволен таким мирным и молчаливым настроением; он, прикрывшись ладонью, легонько зевнул и, сказав: "Э! Надо еще лошаденку твою напоить, Миколушка", - поднялся с завалинки и пошел к сараю.

– Ты говоришь: ложь, обида, свара, человеконенавистничество, - вдруг заговорил Арефий, и глаза его заблистали.
– Скоро, друг, скоро конец князю мира сего.

Глянь-ко, народушко как просыпается. Где тьма, там теперь осияние, братец мой. Ходил я ноне зимою по Саратовской губернии, сукна валял, пришел в одну деревню...

Вот, поглядел я, святое дело-то укрепляется! Живут побратски, сирот привечают, голодных кормят, за хворых работу справляют, дележки нет, кабаков нет... Промеж себя не продают, не покупают, есть излишек - бери... Ах, сколь приятен плод возрастает от Святого писания!

– Не везде так-то, Арефий Кузьмич. В наших местах что-то не слыхать.