Чтение онлайн

– Я скажу, - с достоинством ответил АлеЩка и, пользуясь благоприятным случаем, попросил у матери пирога.

– И какие уж ребятишки сорванцы в здешней дворне, Уму непостижимо! сунувши Алешке кусок, воскликнула Митревна.

– А Симка Кузнецова говоит - ты, тятька, дуак, - торопливо закартавила Зинаида, уязвленная успехом Алешки, - он говоит, батя-то твой побиушка, голь пеекатная, его, говоит, из миости дейжут. Мамка, дай пиожка!

– А вот я тово... я им покажу, какой я побирушка!
– сказал Онисим Варфоломеич.
– Ты, Митревна, ужо отдохнем, поведи-ка ребят на прогулку, да серьги с кораллами подвесь. Пущай поскрипят зубами!

– Одна сережка-то сломана, Онисим Варфоломеич, помните, как выпимши были, ударили меня, - тихо выговорила Митревна.
– Вы обещались, как в Воронеж поедете, в починку отдать.

– Мамонька, намедни кучериха говорит: вы, говорит, вшивые, а Полуектова жена...
– начала было Марфутка, но Митревна цыкнула на нее, и она замолчала, завистливо поглядывая на Алешку, уплетавшего пирог.

– Ох, Онисим, что я тебе хотела сказать, - вкрадчиво вымолвила маменька, - пошлет тебе создатель-батюшка приз, купи ты мне кофейку. Очень уж я до кофию охотница.

– Доставлю, маменька, будьте спокойны. Первейшего сорта куплю. Митревна, напомни, как будем составлять списочек. Разве я, маменька, не понимаю вашу охоту?

Сколько, может, годов жили в первых домах... Я это тово... я завсегда могу понимать... Да вот что... я вижу, и платьице тебе, Митревна, нужно обновить. У дьячковой дочери я посмотрел: что ж это за платьице такое... антик!

Эдакое в празелень.

– Гарнитуровое, надо полагать?

– Уж не знаю. Отливает из цвета в цвет.

– Гарнитуровое, - авторитетно сказала маменька, - в духовенстве обожают гарнитур.

– Ну, вот и тово... и куплю тебе Гарнитуровое платье.

Припомни, как будем составлять списочек.

Митревна покраснела от удовольствия.

– А я что с вами хотела поговорить, Онисим Варфоломеич, - сказала она.
– Надо бы тепленького чего-нибудь детишкам. Уж так-то пообносились, так-то пооборвались...

Придет зима - носу нельзя будет показать на улицу; как уж нонешнюю перезимовали... Да и моя-то, признаться, шубейка... не вполне.

– Говорила, перемогитесь как-нибудь, не закладывайте салопа, - сказала маменька.

– Ах, маменька! Ужли же Онисиму Варфоломеичу не иметь костюма? Какой, скажут, это наездник и вдруг без атласной жилетки и без сюртука? Во всяком же разе с меня не взыщут... а они завсегда на глазах, завсегда с хорошими людьми.

– Без костюма мне никак невозможно, - подтвердил, сплевывая сквозь зубы, Онисим Варфоломеич, - вдруг я еду на должность и тово... являюсь в каком-то старье.

Что скажут?

– Ох, тошно без должности-то!
– сказала маменька, и лицо ее омрачилось.

Митревна глубоко вздохнула.

– Уж так эти полгода бились, так бились, - продолжала маменька, легкое ли дело: три серебряных ложки...

и ложки продали! Когда их соберешься купить? Или, подумаешь, оклад с матушки тихвинской: тридцать четыре золотника серебра одного!

Митревна вздохнула еще глубже.

– Мне пуще всего часов своих жалко, - сказал Онисим Варфоломеич.
– Как, господи благослови, возьму первый приз, так беспременно часы выкуплю.

На этот раз вздохнули: восьмилетняя Марфутка, шестилетний Алешка, пятилетняя Зинаидка и даже четырехлетний Никитка; только трехлетняя Машка не вздохнула, а провела пальцем по блюдечку и с наслаждением пососала, да годовалый Борька, бессмысленно улыбаясь, глядел на самовар.

– А как Кролик насчет минут-то, Онисим Варфоломеич?
– после некоторого колебания спросила Митревна.

Онисим Варфоломеич помолчал и с притворным равнодушием сплюнул. Вопрос по разным причинам был ему неприятен.

– Входит в норму, - ответил он.
– Кабы моя заездка спервоначала, я бы его в шесть минут теперь поставил...

Но Мин Власов скрутил ход.

Митревна покраснела от негодования.

– Тоже наездники называются!
– воскликнула она, и вслед за нею все семейство воспылало ненавистью к Мину Власову, конечно кроме Борьки и Машки.

Кончили чай, пообедали, полегли спать. Но перед спаньем Онисим Варфоломеич отпустил ребят на улицу и произнес им следующее напутствие:

– Вы того... не болтайте зря. Что говорено промеж старших - не ваше дело. Олешка, одерни костюмчик! Утри сопли, Зинаида! Ступай тово... промеж себя больше держитесь. А Миколке так и скажи: у моего, мол, папеньки тово... часы наградные есть. От генерала Гринваля.

Ежели, мол, не надевает, так не хочет показывать вам, дуракам. И лист... скажи ему, этакому сыну, что у папеньки, мол, лист такой есть. Скажи, мол, тово... от царя! Пущай поломают головы. А зря не болтайте. Зинаидка! Я что сказал про сопли? Ужели ты мужичка?

Вечером Зинаида, читая молитву на сон грядущий, подумала, подумала и после слов: "Помилуй, господи, тятеньку, помилуй, господи, маменьку, помилуй, господи, бабушку" - прокартавила: "Помилуй, господи, лошадку Кролика и всех сродников". Митревна услыхала и, легонечко толкнув маменьку, прошептала с блаженною улыбкой:

"Ведь вот, ребенок, подумаешь, а какое понятие у себя имеет!.. Молись, молись, голубушка!" - после чего с тяжким и сокрушенным вздохом полезла на перину, где уже сладко и с торопливым присвистом храпел Онисим Варфоломеич. Маменька тоже вздохнула на своей лежанке.

Наутро Онисима Варфоломеича совершенно неожиданно потребовали в контору. Все семейство ужасно обеспокоилось. Митревна Даже сменилась с лица и выронила чашку, которую в то время вытирала. Но Онисим Варфоломеич усиливался владеть собою. Когда Митреена выронила чашку, он притворно-строгим голосом крикнул:

– Ты тово, Анфиса... поаккуратней бы, - и затем как бы про себя добавил: - Управитель что-то намекал вчерась... Вы, говорит, тово, Онисим Варфоломеич, ежели деньги али что другое... не устесняйте себя. В конторе завсегда имеется сумма.
– Тем не менее, когда Онисим Варфоломеич застегивал пуговицы атласного своего жилета и натягивал праздничный коричневого сукна сюртук, руки его заметно дрожали.

Только он вышел, Митревна бросила мыть посуду и скользнула за перегородку. Маменька, тяжело охая, принялась за чашки. Ребятишки испуганно переглядывались и говорили шепотом. Алешка, по своему обыкновению, не утерпел и, боком приблизившись к перегородке, нашел щелку и приник к ней глазом. "Лежит...
– прошептал он ребятам.- На лежанке, на бабушкиной постели лежит... ничком!" Митревна действительно лежала, как пласт, уткнувши лицо в подушку. Однако минут через десять она поднялась и с опущенными глазами, с Красными пятнами на лице принялась перетирать посуду.