Чтение онлайн

Я вам прямо говорю, что ерунда. Всё из обезьяны!.. Это доказано... Фактически доказано, молодой человек... Ничто же бысть, еже бысть, понимаете?

– Вы мне позвольте господина Некрасова, Косьма Васильич, - робко сказал Николай

– Могу, могу... Все могу... Я рад. Водку не пьешь?

Не хочешь рюмочку... без папаши, а? Ну, и отлично. Не пей. Скверно, брат... голова болит, жена ругается... А Некрасова я тебе дам. Я уважаю молодое поколение.

Мартин Лукьяныч приказал позвать конторщика, чтобы написать расписку в получении задатка. И когда Агей Данилыч вошел и, поклонившись с обычным своим угрюмым достоинством, остановился около притолоки, последовали следующие рекомендации:

– Вот наш фармазон и афеист, Косьма Васильич! Поверите ли, до чего дошел - господа бога отрицает.

Рукодеев осовелыми глазами посмотрел на Агея Данилыча и с трудом приподнялся.

– То есть в каком смысле?
– спросил он.

– Я на сочинениях господина Волтера основываюсь, - скромно ответствовал Агей Данилыч.

– А!.. Очень... очень приятно. Садитесь, прошу покорно.

– Да он постоит, помилуйте, - сказал Мартин Лукьяныч.

– Я постою-с.

– Очень... очень приасходно.

– Ежели они утверждают, что был потоп, то это одно баснословие-с, неожиданно заявил Агей Данилыч, - пилигримы занесли на возвышенные места раковины, и отсюда пошла басня.

– Очень приасходно... Но что же вы, так сказать, признаете?

– Я признаю натуру-с.

– В каком отношении?

– В отношении разума-с. Я разум признаю. Остальное - басни-с. И хотя же господин Лейбниц и утверждает, что сотворено все к лучшему, но это суть неправильно. Господин Волтер в "Кандите" - сиречь "Приключения простодушного" - изрядно доказал, что это нарочитая чепуха-с.

– Но, однако же, есть материя!

– Все суть одно - натура-с, как ее ни назови.

– Выпиваете?
– Рукодеев подморгнул Агею Данилычу и щелкнул пальцем по графину.

– Никак нет-с.

– Он у нас чудак, - сказал управитель, как бы извиняясь за Агея Данилыча.

– Уважаю!
– внушительно заявил Косьма Васильич.
– Ваше имя-отчество позвольте узнать?.. Агей Данилыч?.. Я уважаю таких чудаков. Отсталость большая от нынешнего века, но... верррно и правильно. Руку вашу, Агей Данилыч... Зачем же унижать себя?

– Сядь, Дымкин, - приказал Мартин Лукьяныч.

В это время кухарка Матрена просунула голову в дверь и сказала:

– Николай Мартиныч, за тобой от конюшего пришли.

– Это еще зачем?!
– строго спросил Мартин Лукья.

ныч.

– А я почем знаю?.. Канон, что ли, покаянный читать.

– Какой канон?
– спросил Мартин Лукьяныч у Николая.

Николай так и сгорел к опустил глаза, чтоб не смотреть на Рукодеева.

– Это Андрея Критского, - торопливо проговорил он, проглатывая слова, и умоляющим шепотом добавил: - Я, папенька, лучше ужо на сон грядущий его прочитаю.

– Вот молодежь-то какова, Косьма Васильич! К вечерне по-настоящему надо ему ехать, - ну, вот отец Григорий снисходит: управителев сын, то да сё... канон разрешает вместо вечерни. Я в приходе, можно сказать, лицо, а сынок и пользуется этим!.. Ну уж, сиди, сиди, нечего с тобой делать. Матрена! Скажи, что нельзя, мол, занят Николай Мартиныч.

Агей Данилыч хотел, по своему обыкновению, вставить язвительное слово, но вспомнил, в какой находится компании, и только крякнул. Косьма Васильич с усилием посмотрел на Николая, укоризненно покачал головою и пробормотал:

– Напрасно, напрасно, молодой человек!

Несвязная и бестолковая беседа кончилась только к вечеру. Затем Рукодеев так охмелел, что Николаю вместе с Агеем Данилычем пришлось на руках вынести его из комнаты и точно мертвое тело положить в тарантас. "Молодец" сидел теперь уже не на козлах, а на "господском месте"; внутренность тарантаса была набита сеном.

– Готов!
– сказал он, презрительно поворачивая хозяина на бок.
– Что, смирен былИ

– А что?

– Он у нас страшный азарной во хмелю. Иной раз и-и, дым коромыслом подымет! Особливо из-за баб.

"Молодец" уселся поплотнее, только что расправил вожжи, как вдруг Рукодеев очнулся.

– Исейка!
– заорал он диким голосом.
– Пошел!..

В Кужновку!.. К Малашке!.. Разделывай, стервецкий сын!..

На мгновение перед глазами Николая поднялась вся в сене, растрепанная, с исступленными глазами фигура с бобровым картузом на затылке, с галстуком, съехавшим набок, с косматою грудью, засквозившею через расстегнутую рубаху, и вдруг сразу загремели колеса, забренчала наборная сбруя, неистово залились бубенчики и что со силы закричал Исейка: "Эй, соколики, подхватывай!" - и не прошло десяти секунд, как Косьма Васильич Рукодеев умчался за красный двор по дороге в село Кужновку.

Агей Данилыч посмотрел вслед, сожалительно чмокнул губами и запустил пальцы в тавлинку.

– Что означает - купец, сударь мой, - сказал он.

– Что ж означает?
– грубо возразил Николай.
– Вопервых, и не купец, вы ведь сами писали расписку, - а "потомственный почетный гражданин и кавалер". А потом - со всяким может случиться. Вам-то он, так сказать, ничего не говорил, а со мной как остался один на один - прослезился... и такие стихи произнес, прямо видно, как он мучается. А то - купец!

– Н-да, - пискнул Агей Данилыч, - я и не оспариваю... понятие у него есть: шибкие слова может провозглашать. Ну, однако далеко, сударь мой, до Волтера! Отменно далеко-с.

Мартин Лукьяныч сидел за столом, положивши на руки отяжелевшую голову. Когда вошел Николай, он с усилием приподнялся и посмотрел на него напряженным и строгим взглядом.

– Понимаешь?
– пробормотал он, едва поворачивая язык.

– Чего, папаша?

– Понимаешь, какой человек?.. Я, может, сколько годов перед Гардениным без шапки стою... Но вот богач...

кавалер... и - уважает! (Мартин Лукьяныч рыгнул)

А почему? Потому что образованность. Цени. Он там, анафема, где-нибудь в пажеском в карты проиграет, а мы ночей не спи... работай... да. Трудись на него, на этакого сына... (Еще рыгнул). Цени, да. Я, брат, много претерпел... И ты терпи. Агей до чего дошел - бога отрицает...

А почему? Потому что крепостной. Стоял камердинером, дедушка этих, так их и сяк... кавалеристов, смертным боем его бил. А мы с тобой вольные. И отец, и дед, и пра...