Чтение онлайн

— Я, на свою беду, человек неученый, — молвил брат Жан, — однако ж в служебнике моем я нашел, что в Апокалипсисе описывается одно уму непостижимое видение: женщина, а под ногами у нее луна. Биго [1313] мне это так объяснил, что помянутая женщина — особой породы и создана не как все прочие женщины: у них ведь, наоборот, луна над головой, вследствие чего мозг у них лунатический, и по сему обстоятельству ваши слова, любезнейший мой господин Фонарь, не вызывают у меня никаких сомнений.

По оштукатуренному сводчатому переходу, расписанному снаружи фресками топорной работы, изображавшими пляску женщин и сатиров, которые сопровождают старика Силена, сидящего на осле и заливающегося хохотом, мы спустились под землю.

Тут я сказал Пантагрюэлю:

— Этот вход приводит мне на память разрисованный погребок первого города в мире: живопись там точь-в-точь такая же и тоже совсем новенькая.

— А где это? — спросил Пантагрюэль. — Что вы называете первым городом в мире?

— Шинон, он же Каинон, в Турени, — отвечал я.

— Я знаю Шинон, — сказал Пантагрюэль, — и разрисованный погребок знаю; мне там не раз случалось пить холодное вино, и я нимало не сомневаюсь, что Шинон город древний, — это удостоверяет его герб:

Но почему же он первый в мире? Где об этом сказано? Какие у вас на сей предмет соображения?

— Я нашел в Священном писании, что первым градостроителем был Каин, — отвечал я. — Следственно, нет ничего невероятного в том, что первый построенный им город он назвал в свою честь — Каинон, [1315] а потом уже в подражание ему и все прочие основатели и воздвигатели городов начали давать им свои имена: Афина (греческое имя Минервы) — Афинам, Александр — Александрии, Константин — Константинополю, Помпей — Помпейополю Киликийскому, Адриан — Адрианополю, а также Ханаан — хананеянам, Саба — сабеям, Ассур — ассирийцам, и таково же происхождение Птолемаиды, Кесарии, Тибериополя и Геродия Иудейского.

Мы все еще вели этот разговор, когда навстречу нам вышел большой флакон (наш Фонарь назвал его — дракон), губернатор Божественной Бутылки, в сопровождении храмовой стражи, сплошь состоявшей из французских пузырьков. Удостоверившись, что в руках у нас, как уже было сказано, тирсы и что мы увенчаны плющом, а также узнав наш достоименитый Фонарь, он беспрепятственно нас пропустил и велел провести к принцессе Бакбук — придворной даме Бутылки и верховной жрице при всех ее священнодействиях, что и было исполнено.

Затем мы спустились на один марш мраморной лестницы под землю — за ним оказалась площадка; далее, повернув налево, мы спустились еще на два марша — за ними оказалась еще одна площадка; потом еще на три марша, только в противоположную сторону — опять площадка; еще на четыре марша, и опять площадка.

Наконец Панург спросил:

— Здесь?

— Сколько маршей вы насчитали? — спросил наш светозарный Фонарь.

— Один, потом два, потом три, потом четыре, — отвечал Пантагрюэль.

— Сколько же всего? — спросил Фонарь.

— Десять, — отвечал Пантагрюэль.

— То, что у вас получилось, умножьте на пифагорейскую тетраду, — сказал Фонарь.

— Это будет десять, двадцать, тридцать, сорок, — отвечал Пантагрюэль.

— Итого? — спросил Фонарь.

— Сто, — отвечал Пантагрюэль.

— Прибавьте к этому первый куб, то есть восемь, — сказал Фонарь, — когда кончится роковое это число, мы дойдем до двери храма. В сущности говоря, это и есть самая настоящая психогония [1317] Платона, превознесенная академиками, но только дурно ими понятая: половина ее состоит из единицы, двух следующих простых чисел, двух чисел квадратных и двух кубических.

Во время спуска по этим числовым ступеням под землю нам очень пригодились, во-первых, ноги, ибо без них нам пришлось бы уподобиться бочкам, скатывающимся в погребок, а во-вторых, наш пресветлый Фонарь, ибо никаким другим источником света мы не располагали, как будто дело происходило в пещере св. Патрика в Гибернии [1318] или же во рву Трофония [1319] в Беотии.

Когда же мы спустились примерно на семьдесят восемь маршей, Панург, обратясь к лучезарному Фонарю, воскликнул:

— Чудодейственный наш предводитель, скрепя сердце прошу вас: вернемтесь назад! Клянусь бычьей смертью, я умираю от дикого страха. Лучше уж я никогда не женюсь. У вас и так было из-за меня немало хлопот и неприятностей; Господь воздаст вам за это в Судный день, да и я не останусь в долгу, как скоро выйду из троглодитовой этой пещеры. Вернемтесь, ну пожалуйста! Я сильно подозреваю, что это мыс Тенар, где спускаются в ад, — мне уже слышится лай Цербера. Прислушайтесь: или у меня звенит в ушах, но, по-моему, это он лает. Я не испытываю к нему ни малейшей приязни, ибо самая страшная зубная боль — ничто в сравнении с укусом собаки, хватающей вас за ногу. Если же мы в Трофониевом рву, то лемуры и гномы съедят нас живьем, как некогда за неимением жратвы съели они одного из алебардщиков Деметрия. [1320] Брат Жан, ты здесь? Будь добр, толстопузик, не отходи от меня, я умираю от страха. Твой меч при тебе? Ведь я не захватил с собой ни оружия, ни доспехов. Вернемтесь!

— Я тут, я тут, не бойся, — сказал брат Жан, — я держу тебя за шиворот, восемнадцать чертей не вырвут тебя из моих рук — нужды нет, что я безоружен. Когда доблестное сердце вступает в союз с доблестною дланью, то за оружием дело не станет: в случае чего оно с неба упадет, вроде того как на полях Кро, неподалеку от Марианских рвов, в Провансе когда-то давно в помощь Геркулесу выпал дождь камней (они и сейчас еще там лежат), а то иначе ему нечем было бы драться с детьми Нептуна. А все-таки куда это мы спускаемся: в лимб [1321] малых ребят (ей-богу, они нас тут обкакают) или в преисподнюю, ко всем чертям? Крест истинный, я им сейчас шею накостыляю, — ведь у меня в башмаках виноградные листья! Ох, и лихо же я им всыплю! Но что же это такое? И где же черти? Я боюсь только их рогов. Впрочем, идея рогов, которые будет носить женатый Панург, явится мне надежной защитой. Я уже провижу его в пророческом моем озарении, этого второго Актеона, рогача рогатого, рогозадого.

— Берегись, frater! — сказал Панург. — Как начнут женить подряд всех монахов, так тебя, пожалуй, женят на перемежающейся лихорадке. Дай мне только целым и невредимым выбраться из этого подземелья, ужо я тебя с нею спарю, единственно для того, чтобы ты стал круторогом, рогопуком. А то ведь, ежели разобраться, лихорадка — шлюха так себе, неважная. Если память мне не изменяет, Цапцарап тебе уже сватал ее, но ты обозвал его за это еретиком.

Здесь блистающий наш Фонарь, прервав беседу, заметил, что место сие подобает чтить прекращением разговоров и прикушением языков, а кроме того, твердо пообещал, что коль скоро в башмаках у нас виноградные листья, то мы не уйдем отсюда, не услышав слова Божественной Бутылки.