Чтение онлайн

Друзья уже уходят в мир иной, сполна отгостевав на свете этом; во мне они и мертвые со мной, и пользуюсь я часто их советом. Два пути у души, как известно: яма в ад или в рай воспарение, ибо есть только два этих места, а чистилище — наше старение. Ушел кураж, сорвался голос, иссяк фантазии родник, и, словно вялый гладиолус, тюльпан души моей поник. Не придумаешь даже нарочно сны и мысли души обветшалой; от бессилия старость порочна много более юности шалой. Усталость сердца и ума — покой души под Божьим взглядом; к уставшим истина сама приходит и садится рядом. Отныне пью лишь молоко. Прости, Господь, за опоздание, но только старости легко дается самообуздание. Томлением о скудости финансов не мучаюсь я, голову клоня; еще в моей судьбе немало шансов, но все до одного против меня. Кипя, спеша и споря, состарились друзья, и пьем теперь мы с горя, что пить уже нельзя. Я знаю эту пьесу наизусть, вся музыка до ноты мне известна: печаль, опустошенность, боль и грусть играют нечто мерзкое совместно. Болтая и трепясь, мы не фальшивы, мы просто оскудению перечим; чем более мы лысы и плешивы, тем более кудрявы наши речи. Подруг моих поблекшие черты бестактным не задену я вниманием, я только на увядшие цветы смотрю теперь с печальным пониманием. То ли поумнел седой еврей: мира не исправишь все равно, то ли стал от возраста добрей, то ли жалко гнева на гавно. Уже не люблю я витать в облаках, усевшись на тихой скамье, нужнее мне ножка цыпленка в руках, чем сон о копченой свинье. Тихо выдохлась пылкость источника вожделений, восторгов и грез, восклицательный знак позвоночника изогнулся в унылый вопрос. Весь день суетой загубя, плетусь я к усталому ужину, и вечером в куче себя уже не ищу я жемчужину. Сейчас, когда смотрю уже с горы, мне кажется подъем намного краше: опасности азарт и риск игры расцвечивали смыслом жизни наши. Читал, как будто шел пешком, и в горле ком набух; уже душа моя с брюшком, уже с одышкой дух. Стареть совсем не больно и не сложно, не мучат и не гнут меня года, и только примириться невозможно, что прежним я не буду никогда. Какая-то нечестная игра играется закатом и восходом: в пространство между завтра и вчера бесследно утекает год за годом. Нет сил и мыслей, лень и вялость, а мир темнее и тесней, и старит нас не столько старость, как наши страхи перед ней. Знаю старцев, на жизненном склоне коротающих тихие дни в том невидимом облаке вони, что когда-то издали они. Кто уходит, роль не доиграв, словно из лампады вылив масло, знает лучше всех, насколько прав, ибо Божья искра в нем погасла. Былое сплыло в бесконечность, а все, что завтра, — темный лес; лишь день сегодняшний и вечность мой возбуждают интерес. Шепнуло мне прелестное создание, что я еще и строен, и удал, но с нею на любовное свидание на ровно четверть века опоздал. Ушедшего былого тяжкий след является впоследствии некстати, за легкость и беспечность юных лет мы платим с переплатой на закате. Другим теперь со сцены соловьи поют в их артистической красе, а я лишь выступления свои хожу теперь смотреть, и то не все. Уже мы стали старыми людьми, но столь же суетливо беспокойны, вступая с непокорными детьми в заведомо проигранные войны. Течет сквозь нас река времен, кипя вокруг, как суп; был молод я и неумен, теперь я стар и глуп. Поскольку в землю скоро лечь нам и отойти в миры иные, то думать надо ли о вечном, пока забавы есть земные? То плоть загуляла, а духу невесело, то дух воспаряет, а плоть позабыта, и нету гармонии, нет равновесия — то чешутся крылья, то ноют копыта. Погоревать про дни былые и жизнь, истекшую напрасно, приходят дамы пожилые и мне внимают сладострастно. Нет вовсе смысла втихомолку грустить, что с возрастом потух, но несравненно меньше толку на это жаловаться вслух. В тиши на руки голову клоня, порою вдруг подумать я люблю, что время вытекает из меня и резво приближается к нулю.