Чтение онлайн

Дядя Хаим с ними ласков,

дождевую ловит пыль...

Он приемлет жизни сказку,

он не хочет в Израиль.

Дождь, просеянный сквозь сито, —

хорошо, что — не пурга.

...Холодна к нему Россия,

а — поди ж ты! — дорога.

ПАМЯТИ СТАНИСЛАВА ПОЖЛАКОВА

Затянуло, будто озеро туманом,

светлую судьбу твою, мой друг...

жизнь была подарком и обманом

и слиняла — журавлём на юг.

Позвонили! И поведали о страшном...

Парк Победы, разделявший нас в быту,

стал — на миг — ненужным и вчерашним:

сквозь него — к тебе я не дойду.

“Осень, осень...“ — мы с тобою тихо пели,

торжеством была “Пора любви“!

Наши руки сникли, задубели.

Наши души разминулись... Позови!

***

Сбереженья, житейские опыты,

утоление жадных утроб, —

всё ушло на последние хлопоты,

на его положенье во гроб.

Он лежал, осаждён поцелуями,

окроплён непрозрачной слезой.

Но рассеять накрывшую мглу его

не сумел даже попик Сысой.

А когда опускали стремительно

в преисподнюю крашеный гроб, —

пела птичка в кустах упоительно,

провожая солдата в окоп.

***

Бессонница... Ночь выела глаза.

Снег за окном танцует вальс фонарный...

На мёртвом циферблате — три часа.

Рассудок гаснет — злой, не элитарный.

Бессонница... Читаю детектив.

Бессмыслица... Короче — порчу зренье.

Желудок отдыхает, хоть — ретив:

работает, не зная несваренья.

Бессонница... Кто прячется в углу?

Икона? Призрак? Или — паутина?

Добро, не уступающее Злу

по версии... Отца и Сына?

АВТОЭПИТАФИЯ

Был весельчак, живого норова...

Родня мне — русичи, татаре...

Сгорел, как верный пес, которого

Не отцепили при пожаре.

В КАФЕ

А.Аникевичу

"Не судите — не судимы будете".

Я согласен — больше не сужу.

С чаем и сухариком на блюдечке

в стороне от музыки сижу.

Пусть там пляшет нечто полуголое...

некто власть ругает в микрофон...

Я всё это видел в годы школьные,

был в студентах злобой вознесен.

Слыл и я державы грозным критиком,

гибелью грозил чрез пару лет.

Бабушки пугались: что за крики там?

Девушки шептались: он поэт!

Но поэт плывет в морях с русалками,

выдувает радуги с пера.

А не ходит с бабами усатыми

на базары, митинги с утра.

Хоть стихи твои взошли на лозунги,

ты обманут — захватили власть

те же люди толстые... а слёзыньки

можешь пить до самой смерти всласть...

***

Ю. М.

В монастыре, припав к порогу,

иль в океане на плоту

в уединении подолгу

смотреть в сырую высоту.

И страстно вопрошать часами,

годами требовать, чтоб Он

поговорил отдельно с вами,

терпеньем вашим изумлен.

И гневаться, что нет ответа

быть может лучшему — тебе?

Неужто Он идет на это,

лишь снизойдя к большой толпе?

По мелочам не тратит время,

крутя вселенной веретье.

Ему смешно твое веленье,

высокомерие твое.

Но ведь в толпе, в гипнозе общем,

мы можем выдумать, что Он

сказал нам что-то... Страшно очень,

что все обман и краткий сон.

И вот я тоже, тоже, тоже

уединясь, отворотясь,

в который раз, надменный Боже,

с Тобой ищу живую связь.

Иль Ты приходишь в час особый,

когда уставший человек