Чтение онлайн

В советское время не раз арестовывался как "идейный вдохновитель народничества". В начале войны попал под Ленинградом в оккупированную немцами зону, был помещён в лагерь перемещённых лиц в Германии. По сути, он был одним из первых писателей-дипистов, писателей второй эмиграции. Умер в Мюнхене в 1946 году.

12. Пётр Моисеевич ПИЛЬСКИЙ (16.04.1879, Орёл – 12.12.1941, Рига). Как критик начинал в кругу символистов, но затем почувствовал узость их доктрины. Он обосновывал кредо критика: "Все мы будто готовились в литературные прокуроры. Ещё бы! На скамье приговорённых нами сидела вся последняя литература той современности, вся журналистика, все ежемесячники того тихого, того страшного времени! И критика! Да! Да! Нам, новаторам, нам, юным паладинам, казалось – и небезосновательно! – что первым сражённым врагом должна пасть критическая бастилия. "Ничего огульного! – кричали мы. – Мы требуем доказательств! Пусть будет критика как одна длинная цепь теорем! Пусть текст её идёт с доказательством. Пусть каждая из них замыкается победным: "Что и требовалось доказать"! Мы требуем математической точности! Мы требуем геометрической доказательности! Так формулировали мы нашу задачу".

Он всерьёз считал себя законодателем литературных нравов.

Писатели ценили лёгкость пера и точность доказательств Пильского. Игорь Северянин писал:

Уже поблескивает Пильский,

И жмурит обыватель в Рыльске

Глаза, читая злой памфлет

Блистательнее эполет…

В эмиграции он стал ведущим критиком влиятельнейшей в эмигрантской среде рижской газеты "Сегодня". И в эмиграции он был в самой гуще литературной жизни.

В противовес Разумнику, который, как бы поневоле, в результате немецкой оккупации, стал эмигрантом и умер в эмиграции, Пильский, как и Игорь Северянин, очутился в советской Риге, после ввода туда советских войск. Умер после паралича 12 декабря 1941 года.

13. Корней Иванович ЧУКОВСКИЙ (имя при рождении – Николай Васильевич Корнейчуков, 31 марта 1882, Санкт-Петербург – 28 октября 1969, Москва). Долго страдал от своей "незаконнорожденности". Его отцом был Эммануил Соломонович Левенсон, в семье которого жила прислугой мать Корнея Чуковского – полтавская крестьянка Екатерина Осиповна Корнейчук. После того, как отец бросил их, мать с ребёнком переехала в Одессу. Там мальчик был отдан в гимназию, но в пятом классе его отчислили из-за низкого происхождения.

В Одессе подружился с Владимиром Жаботинским, лидером русского сионизма, который и ввёл его в литературу. С 1901 по 1917 год был одним из ведущих влиятельных литературных критиков России, писал во многих газетах и журналах. Впрочем, Леонид Андреев корил его за "развязность одесских репортёров".

Как критик он был мастер разгромного фельетона, отрицательным рецензентом по призванию, и все его лучшие статьи были "вселенской смазью". Чуковский избирал в жертвы самых известных и популярных литераторов и потому его статьи жадно читала публика. Он сам признавался: "Каждый писатель для меня, вроде как бы сумасшедший. Особый пункт помешательства есть у каждого писателя, и задача критики в том, чтобы отыскать этот пункт. Нужно в каждом писателе выследить то заветное и главное, что составляет самую сердцевину его души, и выставить эту сердцевину напоказ. Сразу её не увидишь. Художник, как всякий помешанный, обычно скрывает свою манию от других. Он ведёт себя, как нормальный, и о вещах судит здраво. Но это притворство... Пинкертоном должен быть критик".

Писал о футуристах и символистах, громил дешёвую беллетристику Чарской и Вербицкой, уже после революции выпустил "Книгу об Александре Блоке", и "Ахматова и Маяковский". С 1906 года лет десять жил в Куоккала (ныне Репино), под Петербургом. Там и задумал свой альбом записей "Чукоккала". Став известнейшим детским поэтом, с критикой завязал, о чём в конце жизни искренне сожалел.

Умер Корней Иванович 28 октября 1969 года от вирусного гепатита. Похоронен в Переделкино. Спустя почти столетие Корнея Ивановича Чуковского назовут лучшим критиком Серебряного века, но, думаю, это всего лишь отблеск его славы детского классика. Были критики посильнее, и среди консерваторов, и среди либералов.

(продолжение в февральском номере)

К 100-летию со дня рождения Анатолия СОФРОНОВА

Да, Анатолия Владимировича Софронова вполне можно назвать легендой в журналистике, в поэзии, да, наверно, в жизни каждого человека, который соприкасался с ним по жизни, в работе, в путешествиях, а путешествовал он много, охотно и неустанно.

Я появился в редакции "Огонька" в 1977 году и первый же мой очерк вызвал разгромную реакцию всей редакционной летучки. Очерк назывался "Хорошо бы собаку купить" – бунинская строка: "Я камин затоплю, буду пить, хорошо бы собаку купить..." Цитирую по памяти. Речь там шла о трёх печальных случаях, связанных с собаками. Очерк занимал две полные полосы журнала, и название, набранное громадными буквами, тоже шло через две полосы. Ветераны журнала, проработавшие в нём не один десяток лет, уже в самом размере очерка почувствовали вызов со стороны новичка и дали, как говорится, бой.

Софронов долго всех слушал, а потом произнёс слова, которые я с тех пор несу по жизни, как некое руководство к действию...

– Что-то я вас не понимаю... – сказал он с недоумением. – Но ведь если так написано, значит, так можно написать.

Характер летучки изменился мгновенно, и моё положение в редакции было узаконено навсегда. Причём, настолько, что через год в библиотечке "Огонька" вышла моя книга сахалинских рассказов, а ещё через два-три года, точно не помню, под меня был создан отдел "Морали и права" с выделением отдельного кабинета.

Я оказался едва ли не единственным сотрудником, который ушёл из журнала по собственному желанию, по доброй воле – на творческую работу.

До сих пор удивляюсь собственному безрассудству, сейчас бы ни за что не ушёл.

А с Анатолием Владимировичем мы встретились уже в ЦДЛе.

– Как поживаешь, Витя? – спросил он.

– Да поживаю, Анатолий Владимирович...

– Слышал о твоих подвигах...

– Огоньковская закалка.

– Да ладно тебе, – усмехнулся он.

...А последний раз я видел Софронова в Колонном зале Дома союзов – он, естественно, в президиуме, я – в зале. Увидев меня, Анатолий Владимирович приветственно махнул рукой. Незначащий, вроде бы, усталый жест, но он прозвучал для меня, как доброе напутствие большого Мастера.

Интервью Марины Ляшовой и Оксаны Рогозы, студенток 3-го курса отделения журналистики филологического факультета Армавирского госуниверситета.

Критика – это познание мира

через литературу и познание литературы через мир.

Сергей КУНЯЕВ

М.Л., О.Р.: В двадцатилетнем возрасте "по молодой наглости" вы встречаетесь с серьёзными людьми. Только ли "наглость" или отчасти и авторитет отца, Станислава Куняева, блестящего поэта и критика, помог вам в начале творческого пути?