Чтение онлайн

М.Л., О.Р.: В наше время так называемая "гламурная" литература издаётся миллионными тиражами, а критические работы – в десятки раз меньше (а если быть точным, то примерно 1000 экз.). На ваш взгляд, с чем связана такая разница: в попытке государства сделать народ глупым, легко управляемым, превратить его в безвольную серую массу, или же это зависит от выбора самих людей, читателей?

С.К.: Читателем, к сожалению, очень легко манипулировать. Вы сами прекрасно понимаете, что держать себя в состоянии некой аскезы и не кидаться на всё тебя окружающее с жадностью пожирателя гораздо труднее, чем отдаться своим естественным инстинктам. Это касается и выбора литературы. И здесь, конечно, неокрепший, неподготовленный читатель становится самым настоящим объектом манипуляции со всех сторон. Что говорить, всё-таки чувство отбора, чувство какой-то внутренней сосредоточенности, чувство понимания, что такое художественное и литературно-критическое слово, должно воспитываться, этому надо учить с самых ранних лет. Мы действительно сейчас, с одной стороны, присутствуем при ощущении какой-то потери действительно всех мыслимых и немыслимых критериев, а с другой стороны, мы видим, что даже в это смутное и разваливающее само себя время возникают и настоящие писатели, в том числе среди самых молодых, и какая-то содержательная критика, которая действительно уже начинает рождаться в противовес всеобщему хаосу и распаду, потому что действие неизбежно рождает противодействие. И мне думается, я в этом отношении такой сдержанный оптимист, что всё-таки, когда будет пройдена определённая точка невозврата, критическая масса этого "гламурного" хлама перенасытит сама себя, то от неё уже будут просто отшатываться как от чего-то такого, что даже неприлично брать в руки и просто просматривать.

М.Л., О.Р.: Что вы можете сказать об уровне подготовки преподавателей и студентов нашего Армавирского университета?

С.К.: В тех вузах, где отношение к литературе, к слову, к пониманию, что это такое, на достаточно высоком уровне, там действительно обучают серьёзно, вдумчиво, там люди быстро научаются отличать литературу от нелитературы. Но бывает такой поток намеренного сора, который целенаправленно запускается в головы и души молодых. Увы. Мы сейчас живём действительно в разъятом времени, в состоянии такого раскола и разброда внутри самого русского бытия, внутри самой русской жизни. Это, так или иначе, придётся собирать. Вопрос: с какими последствиями, через какое время, и что перед этим придётся пережить. Но я считаю, что мы, делая в меру наших сил, в меру дара, нам отпущенного, всё-таки какое-никакое собирательное действие при этом производим. Кожиновские чтения в Армавирском университете – это всегда праздник для меня. Это встречи и со старыми знакомыми, и с новыми людьми. Это праздник и интеллектуальной мысли, и праздник настоящего отборного слова. Самое приятное впечатление производит студенческая, аспирантская аудитория. Может быть, она ещё не до конца подготовлена, но с такой жадностью, такой чуткостью внимает тому, что здесь происходит, что говорится, что разлито в самой атмосфере этих чтений, что можно только надеяться на то, что действительно это поколение здесь, конкретно в стенах этого университета, будет выращено всё-таки немножко другим.

Высшая способность человека – мыслить звукообразами.

Никто другой, как поэт, не наделён этим даром в предельной степени.

"Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит…" – кто бы и что ни говорил об отсталости тогдашнего русского общественного устроения, в фундаменте которого – крепостное право, поэт вырывает нас из социума, указуя на небесные смыслы.

Да! "Спит земля в сиянье голубом". Так видит русский поэт. Но это не только его взгляд, это взгляд всего народа, из которого пламенем, искрой он исторгнут.

Поэт и критик Алексей Шорохов утверждает: "Поэт есть дар Божий – дар языку, что по-древнерусски значит одновременно и народу".

Продолжим эту мысль уверенностью в том, что своим поэтом народ причащается вечности.

Алексей Тимофеевич Прасолов, несомненно, из этого пламени, одна из его искр.

Он – поэт-вестник. Вестничество – одно из драгоценных свойств русской поэзии. Вспомним здесь хотя бы такие имена, как Фёдор Тютчев, Владимир Соловьев, Вячеслав Иванов, Владимир Микушевич.

О чём же прасоловская весть?

Как только его творческое наследие стало осмысливаться литературной критикой, оно почти сразу же было зачислено в разряд "философской лирики", родоначальником которой после пушкинского определения: "Он у нас оригинален, ибо мыслит", стал считаться Евгений Боратынский.

Но в этом, как уже ясно видно сегодня, сказалась та интеллектуальная глухота времени, которое отказалось от божественного (живого) восприятия мира в пользу цивилизационного, унифицированного видения человека и окружающего его мiра.

Весть Алексея Прасолова не философского, а религиозного характера, как, впрочем, и всякая подлинная весть:

Томясь потерями своими,

Хочу обманчивое смыть,

Чтобы единственное имя

Смогло на каждом проступить.

Вот эта весть!

И главный завет нам и будущему.

Сопряжение земного и небесного в названиях его книг: "День и ночь" (1966), "Земля и зенит" (1968).

(начало на стр.1)

Если продолжить, то в этот ряд, несомненно, ложится и название "Ум и сердце". Земной ум и молитвенное сердце.

Из этого сопряжения рождается преодоление и, как следствие, преображение.

Но ведь это и есть смысл всего XX века, который в неисчислимых страданиях дан был русскому народу – от есенинского "Напылили кругом, накопытили…" до прасоловского "…я средь вас лишь памятник беды" .

Темы ночи, метельной зимы, земного неуюта, глухого людского отчуждения, страданий "знающего сердца" – всего, что преодолевается человеком в земной жизни (и чем очищается душа) – наполняют поэзию Прасолова до краёв.

В середине 1960-х годов профессор А.М. Абрамов (воронежский литературовед) оставил в своём дневнике запись о беседах с ним: "Передать разговор Прасолова очень трудно… его разговор – это всегда шаги по сваям над пропастью". Примечательное свидетельство! По этим "сваям" Прасолов уходил в будущее.

…И каждый звук – вблизи, вдали –

И умирая, был неведом:

Он был не голосом земли –

Он был её тяжёлым бредом.

Преодолевая этот бред, и творил преображённо поэт.

Сетуют на сложность восприятия прасоловской поэтики. Да, в отличие от своего вологодского современника Николая Рубцова, который завораживает русскую душу песенным началом, Алексей Прасолов не поёт, а творит умным сердцем. И в его речи больше молитвенного, исповедального, чем песенного начала.

Видный литературный критик Вадим Кожинов в предисловии к сборнику "Стихотворения" (М., 1978) делится первоначальными впечатлениями от встречи со стихами поэта в "Новом мире" (1964):

"Было ясно, что стихи написаны по-настоящему значительным, глубоко мыслящим и сильно чувствующим человеком. И всё же не могу не признаться, что не понял тогда главного: в литературу пришёл подлинный поэт. Я видел в стихах сильные, яркие, полные смысла строки, но не разглядел того целостного поэтического мира, который уже созрел в душе их создателя. Стихи, взятые в целом, воспринимались как нечто прозаичное, несколько даже рассудочное и лишённое того высокого артистизма, без которого не бывает истинной поэзии".