Чтение онлайн

Иное дело булгаковский "роман в романе". (Кстати, уже объём, отведённый палестинским главам в общем объёме повествования, говорит об искренности в их написании и о значении их для автора.) Здесь, в этих главах, нет ни одной переписанной точно евангельской фразы. Здесь всё и сплошь отсебячита и вульгарная переделка.

Но при этом Булгаков не мог в Га-Ноцри видеть Христа, не мог имя Иисуса коверкать в русском языке на Иешуа, потому что не мог не понимать, что называть Спасителя не Его именем – есть кощунство, приписывать Спасителю не Его речения и не Его поступки – есть святотатство, а переиначивать под себя текст и состав Священного Писания – есть исключительный и преступный грех.

Булгаков, будучи православным по вероисповеданию, будучи воспитанным в религиозной семье и в православной традиции, являясь одним из острейших умников своего времени, обо всём этом не мог не знать. И никогда не стал бы он писать целый "роман в романе" только ради финальной сцены, где распятый Иешуа остаётся навеки земным, т.е. получилось нечто вроде разоблачения и соответственно единая линия протянулась от театра Варьете (где разоблачения требовала администрация) через бал у сатаны и – к Лысой Горе (где разоблачение случилось). И чтобы здесь быть однозначно и конкретно понятым, я – повторюсь: единая линия от сатаны к антихристу.

Иное толкование превращает "роман в романе" в бессмысленную пигалицу, ради которой не стоило тратить столь много бесценного писательского времени.

Булгаковский Иешуа Га-Ноцри не мог стать Иисусом Христом, поскольку "Иисусами" не становятся. Булгаковский Иешуа Га-Ноцри не мог оказаться Антихристом, поскольку осознание Антихриста было Булгакову не дано.

У каждого из нас своя миссия, и каждый жизнь свою проживает в границах между "дано" и "не дано", между открыто и сокрыто. На мой взгляд, истинная миссия Булгакова состояла в познании и открытии для всех нас истинного облика Сатаны.

Писатель по-писательски блистательно с этой своей миссией справился. А вот Иешуа получился у него всего-то блаженненьким "исусиком". И сколько Булгаков ни бился над изложением антихристовой сути, сколько ни переписывал свой "роман в романе", но "исусик" остался навсегда "исусиком", а роман "Мастер и Маргарита" навсегда вошел в мировую литературу – неоконченным и недописанным.

Сталин в булгаковское творчество всматривался непрестанно, всматривался участливо, пристально и на всём его протяжении. Сталин в биографии писателя – фигура вообще знаковая. Булгаковский гуманизм, булгаковский дух, булгаковская вера были искренне близки бывшему семинаристу Джугашвили. Не знаю, понял ли и принял ли сын сапожника предупреждения и откровения сына преподавателя духовной академии, но Генсек Сталин (пусть по-своему, по-сталински) писателю Булгакову симпатизировал всегда.

Думаю, что взаимоотношения Сталина и Булгакова должны рано или поздно, но обязательно стать темой серьёзного и вдумчивого исследования, каковое – непременно (!) – выявит новые детали в биографии погребённого без отпевания писателя и высветит новые аспекты в характере Генсека, которого отпевали во всех православных храмах СССР.

Давно стоит трезвон на весь литмир: японская звезда и литературное яблоко раздора Харуки Мураками. Наконец стало любопытно – звезда какой величины и что за "яблочный сорт" трезвонятся? Приобрёл "Охоту на овец". Раскусил и употребил это "яблоко" сколь возможно внимательнее. Проанализировал ощущение: пахучая гниль, липкий зыбун с ароматами. Качество запахов полифонично, от изысканно парфюмерного – до выгребной ямы: сложный нерасщепляемый экстракт из вычурного модернизма, изысканного формалинизма (чем консервируют покойников) и ребусного зазеркалья.

Когда после прочтения сдерёшь поверхностную слизь с романа, обнаруживается примитивная одноклеточность концептуальной сути, замешанной, к тому же, на плагиате. Если коротко сформулировать: отдашь (продашь) ЗЛУ душу – получишь в оплату ослепительные блага. Волею Мураками благами за проданную душу наделяет человечков некая дьявольская Овца, вселяясь в их сущность. Мураками последовательно втискивает в своё писание философскую идею о пожизненном озолочении тела за потерю неосязаемой ничтожности – душонки. Эту субстанцию японец оценивает по самому низкому курсу йены и доллара. Ему плевать на то, что глубже, несравнимо мощнее и возвышеннее идею о продаже души выпестовал до него Гёте в своем "Фаусте".

Мураками – японский литвыродок. Он выродился и выпал из японской изысканой этнокультуры, заразившись бациллой американизма. Эта бацилла и тотальный патронаж янки-кукловодов сделали из даровитого японца мировую величину, космополита и гражданина мира, в котором практически сопрели национальная эстетика, традиции и историческая культура. Для традиционного японского эстетизма такой интеряпонец (или гражданин мира) ощутимо "пахнет маслом". Здесь любопытный физиологический артефакт: у большинства японцев нет фермента, переваривающего молоко. И отношение к молоку у таких антимолочников, мягко выражаясь, брезгливое. Тем более, к экстракту молока – маслу. Здесь просто вкусовая ненависть. Хипповый япончик, косящий под Америку (а таких здесь всё больше среди молодежи), для традиционно-национального японца всегда дурно "пахнет маслом".

Теперь вдумайтесь, что означает ярлык, прилепленный читающими японцами-интеллектуалами к Мураками: "Бата-Кусай". В переводе это "Нестерпимо воняющий маслом".

В прозаическом стиле Мураками без труда улавливается некий оскоплённый гибрид из Ремарка, Хэмингуэя и Фицджеральда – упругий, жёсткий слог, ковбойская непритязательность смысловых блоков, взрывная афористичность. За всем этим чувствуется зрелый, набухший тугой кровью мастер пера, который с нахрапом насильника то и дело прорывает этическую плевру мировых литканонов.

Тексты Мураками нафаршированы опорожнением мочевого пузыря, физиологией случек, банками пива, сигаретным дымом, чашками кофе, треском из кабин биотуалетов, вонью от старой маразматической кошки, с её привычкой выблёвывать твёрдую пищу.

"Жила была Девочка, Которая Спала С Кем Ни Попадя. Вот как её звали… ещё в девичестве она завела толстую школьную тетрадь, где производила скрупулёзный учёт и описание всех своих менструальных циклов. Таких тетрадей у неё было восемь".

Сдержав рвотный позыв, ломишься сквозь текст дальше.

"Китовый пенис не был похож ни на мой пенис, ни на чей-либо, из всех, мною увиденных. Он торчал из бытия музея и смахивал на раритет из песков Средней Азии".

Этот реликтовый орган загадочно принизывает главу за главой романа, чтобы необъяснимо и бесследно исчезнуть в конце книги.

"Кто-то сзади вдруг громко испортил воздух. Две пигалицы в школьной форме громко прыснули в кулачки. Поцелуи с обжиманиями в углу справа становились всё откровеннее, пока не перешли в конечную фазу. Я не нашел ничего лучшего, чем заняться с моей подругой сразу конечной фазой. В темноте многие парочки точно так же занимались любовью".

Солидаризируясь с нормальными японцами, соглашаешься, что здесь не просто пахнет – шибает в нос "маслом". Но если же сравнивать литзапахи японца с нашими "оральными выродками" Букера или Сороса, будем справедливыми: Мураками щенок по сравнению с "калоедами" типа сорокиных и войновичей – с их густопсовым ароматом.

Продираясь сквозь завалы из вонючих носков, китовых фаллосов, жареной рыбы, джазовых и рок-мелодий англосаксов, окунаясь в деловитую обязаловку случек, в коих то и дело склещиваются герои романа, вдруг натыкаешься на мертвячину пейзажа: