Чтение онлайн

Кильмезь, Кильмезь, счастье моё земное, предтеча небесного. Если я помню тебя, значит, и ты помнишь. Просыпаюсь ночью, обращаюсь к востоку, и вижу его в тихом золотом пламени лампады, освещающем иконы, и прошу восхода солнца на каждый день, и жду его. И дожидаюсь. А как иначе – оно же с родины. А родина моя не оставит Россию без солнца.

ГОЛУБОК

Приехал в Никольское. Зима, ещё темно, холодно. Вытаскиваю из сумки ключи и даже вздрогнул – под крыльцом кто-то зашевелился. А это голубь. Белый, маленький, весь замёрзший. Даже и сил у него не было отбежать. Внёс я его в дом, посадил на тряпочку в кухне. Стал хлопотать. Налил в блюдечко воды, в другое мелко-мелко накрошил сыра, положил ещё кусочек масла. Ещё растёр в порошок печенишко. Пододвинул поближе. Но голубь даже и не смотрел. Видимо, так замёрз, что было не до еды.

Позвонил жене. Она сразу решила, что это появление не к добру: кто-то умрёт.

– Да ты что, он же к нам прилетел, надеется, что поможем.

Часа два он отогревался. Стал вставать. Приподнимется – падает. Да, видно, не жилец.

Наконец, голубь встал и немного прошёл. И опять лёг. А шёл он, я заметил, к солнечному свету. День был солнечный, на полу светло и тепло. Я стал пододвигать еду, но голубь боялся и шарахался. Я оставил его в покое, занялся делами, но всё время думал: куда я с этим голубем? Он тем временем двигался по дому вслед за солнышком. И как-то начал крутить головкой, и сам стал крутиться. Я подумал, это какая-то судорога у него. Но пригляделся – нет, он такой концерт давал. И крылья распускал, и крылом подшаркивал. По этому подшаркиванию я понял, что прилетела ко мне не голубка, а голубок.

И я к нему очень за полдня привык и привязался. Он уже не боялся меня. Хотя на руки не шёл. Но куда я с ним? Куда его дальше? Я же тут постоянно не живу, а в этот день и ночевать никак не мог, а в город разве повезёшь?

Может быть, соседям отдать? Соседи – люди сердобольные, они бы и согласились, тем более, когда посмотрели, какой голубь белоснежный. Но у них кот. И не простой, а хищник, каких мало. Он у нас в позапрошлом году разорил скворечник, сожрал птенцов. Мы уж боялись – не прилетят больше скворцы.

Нет, спасибо им, вернулись. Я целую бухту проволоки намотал на шест, на котором скворечник укреплён, такую защиту сделал. Кот её не смог преодолеть, хотя пытался и возмущённо орал. Потом замолчал, но у шеста сидел постоянно. Ждал, наверное, что скворчики упадут. Но не упали, выросли, выучились летать и умахали в тёплые страны. Будем весной снова ждать.

Так что кот этот и голубя бы обязательно сожрал. Он и теперь ходил по полу у ног и на нас поглядывал, будто понимал, о чём говорим. Вообще, этот кот был красоты необыкновенной. Я его, наверное, тогда, когда он нас скворцов лишил, прямо убить хотел, или хотя бы отлупить, но он так преданно глядел, так переливалась на нём дымчатая шерсть, будто он ни при чём.

– Что, – спросил я его, – и голубя сожрёшь?

– Запросто, – ответила за него хозяйка. – Так устроен.

Стали мы переживать и думать. И придумали. В Никольском жил Николай Никитич, пенсионер, он держал голубятню. Именно белых голубей. Целую стаю. Когда он их выпускал, они делали такие белые круги над Никольским, что любо-дорого. Особенно, когда вся стая, как по команде, меняла курс и крылышки, как зеркала, отражали свет солнца.

И поймал я своего ожившего голубочка, засунул под куртку и пошёл к Николаю. Голубок переживал и шевелился. Пришёл, а на дверях: "Осторожно, злая собака!". Каково? Стал кричать: "Хозяева!". Глухо. Но и собака не лаяла. Стал искать палку. Нашёл. Медленно шагал по двору. Голубь понял, видимо, моё состояние и сидел тихо.

Дом был открыт, я постучался и вошёл. Николай лежал на диване. Я всё объяснил.

– Это, скорей всего, твой.

– Может быть. – Николай как-то очень ловко взял голубка из моих рук, оглядел. – К стае посажу. Там и зерно, и всё. Облетается.

– Не заклюют?

– Зачем?

Мы ещё немного поговорили, и Николай пошёл меня проводить. Оказалось, очень даже не напрасно, ибо из-под крыльца вывернулся на свет такой громадный пёс, и так он перед хозяином показывал усердие, так лаял на меня, что палка моя показалась мне жалким прутиком.

У калитки мы простились. Пёс всё лаял и лаял. Я пошёл и потом всё жалел, что не погладил на прощание голубка.

Теперь думаю – когда взлетит белая стая голубей над Никольским, разгляжу ли в ней своего недолгого зимнего гостя?

Фрагмент из книги "ЧЕРНАЯ ОБЕЗЬЯНА", выходящей в издательстве "АСТрель" в середине мая.

***

После того, как я ударился головой – я могу себе нафантазировать всё, что угодно.

Потом живу и думаю: это было, или это я придумал?

Таких событий всё больше, они уже не вмещаются в одну жизнь, жизнь опухает, рвёт швы, отовсюду лезет её вновь наросшее мясо.

Этим летом, когда на жаре я чувствую себя как в колючем шерстяном носке, даже в двух носках, меня клинит особенно сильно.

– Аля, – сказал в телефон, выйдя во двор, – поехали в город Велемир?

– Ой, я там не была, – сказала Аля, и было не ясно: это отличная причина, чтоб поехать или не менее убедительный повод избежать поездки.

Я помолчал.

– А зачем? – спросила она.

– Расскажу тебе по дороге какую-нибудь историю, – предложил я, – У меня с дорогой на Велемир связана одна чудесная история.

Всего за несколько лет живых душ в доме, где обитал маленький я, стало в разы больше.

Первом появился щенок Шершень.

Следом пришли особые чёрные тараканы, пожиравшие обычных рыжих, четырёхцветная кошка Муха, еженедельно обновляемые рыбки, лягушки в соседнем аквариуме, белый домашний голубь, редчайшей, судя по всему породы - он был немой.

Ещё залетали длинноногие, никогда не кусавшиеся, будто под тяжёлым кумаром находившиеся комары и громкие как чёрные вертолёты, в хлам обдолбанные мухи с помойки.

Летом обнаруживались медленные, кажется, собачьи, блохи, привыкшие к шерсти и не знающие что им делать на голых человеческих коленях – но их вообще не замечали: они сами вяло спрыгивали на пол к чёрным тараканам и весёлой Мухе.

Собака Шершень была дворнягой, умела улыбаться и произносить слово "мама". Зимой, если его обнять, он пах зимой сердцевиной ромашки, а летом – подтаявшим пломбиром.

Щенком Шершень был найден возле мусорного контейнера и перенесён в дом; безропотная мать отмыла попискивающее существо, умещавшееся в калоше. Год спустя калоши впору было одевать на лапы плечистому разгильдяю. "Мама" он произносил, когда зевал – как-то по-особенному раскрывалась тогда его огромная чёрная пасть, что издаваемый звук неумышленно и пугающе был схож с человеческим словом.