Чтение онлайн

Все в чешуе, как будто рыбы.

А сами рыбьи головы едим.

***

И шёпот коня за полночной рекой

Колеблется в воздухе рядом со мной.

Мой дивный жираф пробежал навсегда

Меж сумрачных трав, где сияет вода.

Смотрите,

тончайшая башня за сотней морей

Распалась на атомы редких солей.

Теперь — там, где Солнце над миром встаёт,

Нам тонкий германия мнится налёт.

***

Как летний пруд стояло небо

Над фиолетовой Москвой.

Унылый цвет немого хлеба

В окне у булочной простой.

Плутон висел под небом тёплым,

неспешный мой склоняя ход

поближе к стенам зданий блёклым.

Из магматических пород.

***

Ночами нежная равнина

Нас обнимала и звала.

А нам три нежных георгина

Во тьме торговка продала.

И эта женщина в платочке

С гиперболическим ведром

Бежит по трепетной цепочке

В свой извивающийся дом.

***

Эта мрачная вишня — вопрос,

Сводит скулы мои от мечты:

— Ты пойдёшь до высоких берёз

собирать на рассвете грибы?

— Нет!

…короткая схватка, борьба,

Поцелуи меж согнутых ног.

Пряный воздух рывками дыша,

Сок любви мы прольём на Восток.

***

Я пришлю тебе мёртвого мима

С обмороженным бледным лицом,

С голубыми цветами в корзине,

В чёрной шляпе с павлиньим пером.

Ты отпрянешь испуганной ланью

Вглубь квартиры красивой своей,

А уж я тут как тут, и тираню,

И целую меж строгих грудей!

ВОЛНЫ ШЛИ ИЗ КИТАЯ. Свет был бессловесным посланием, таинственной молвью, которую Коробейников силился и не мог разгадать. Загадочная страна через темные очертания гор что-то вещала Коробейникову, разговаривала с ним дыханием света. Эти прихотливые, существующие тысячи лет очертания, и одинокая удаленная сопка, озаренная с одной стороны, и розоватая, с нежными тенями степь, над которой кружил тяжеловесный ворон, и слетающие с чьих-то огромных уст, пульсирующие волны света, — все это был Китай, о котором он так мало знал. Золоченые Будды среди красного убранства храмов. "Зимний Дворец императора" с черепичными крышами, резными драконами, каменными священными львами. "Летний дворец императора" у лазурных прудов, по которым плывет ладья, оставляя на лазури розовый след. Алебастровая армия воинов, бессчетными рядами стоящих по пояс в земле, — доспехи, мечи, мужественные пехотинцы, грациозные всадники, молчаливые генералы в долгополых одеждах. И конечно "Пекинская опера", — танцующие лицедеи с мяукающими голосами, в ярко раскрашенных масках, тяжелых шелках, с движениями марионеток.

"Пекинская опера" — так называется эта игра, в которой участвуют солдаты с палками, пыльные, с приподнятыми пулеметами, транспортеры, полковник Трофимов в мятой панаме с лицом притаившегося охотника, и он сам, Коробейников, вцепившийся в скобу транспортера, глядящий на мятую, из оцинкованного железа трубу…

Предрассветный ветер принес с сопки звуки: звяк лопаты, неразличимые голоса, нечто, напоминавшее смех. Там, на вершине, китайские солдаты долбили окоп. Скребли металлом гору, переговаривались. Кто-то произнес забавную шутку, вызвавшую смех.

Было странно слышать смех людей, которых через минуту станут убивать. Быть может, засмеялся именно тот, в чьем рожке таится роковая пуля. Не ведает о нем, Коробейникове, — о стебельке полыни в руках, о мимолетной мысли о детях, о футурологе Шмелеве, с которым мечтали оказаться в казахстанской степи, у подножья китайских гор, о восточном стихотворении, которое читал наизусть Валентине: "Летние травы — воинов павших грезы о славе", о Елене, которая спит в этот час в зеркальной спальне, и в ней наливается, зреет их нерожденный сын. Все эти мысли и образы пробьет молниеносная пуля, сольет их разрозненную последовательность в нерасчленимое целое…

Коробейников, приподнявшись, слушал гулкие, рвущие воздух удары. Видел, как в сумерках пузырится крохотное желтое пламя у пулеметного дула, изрыгавшего крупнокалиберные очереди. Пули со стальными сердечниками буравили камни, отстригали вершину, долбили сопку, подымая над ней облачко светлой пыли. С другой стороны, подкравшись, ударил второй транспортер, пылко, туго, вколачивая в воздух пузырящийся звук, всаживая в сопку красные гвозди.

Два "бэтээра" обрабатывали вершину, соединяя на ней пулеметные трассы. Вершина дымилась, искрила, словно на ней шла сварка, и ее приваривали к заре. На латунном листе — темная вершина, окруженная кудрявым дымком, в который вонзаются красные электроды.

Коробейников чувствовал, как хрустит и рвется воздух, стальные костыли вколачиваются в мучнистый камень, молниеносная сталь терзает плоть, вышвыривает из мелкого окопа, разрубает на части, пробивает дыры. Одна жизнь истребляла другую, соскабливала с горы, соскребала с утренней степи, желтой зари, изгоняла с земли. Пулеметы истребляли избыточную жизнь, лишнюю, оказавшуюся на вершине сопки, нарушившую какой-то важный и непреложный закон самой этой жизни. Что и вызвало тугие беспощадные грохоты, два желтых пульсирующих пузырька по обе стороны сопки, колючие красные иглы, пронзающие живую материю.

От вершины в сторону первого "бэтээра" полетели встречные трассы, тоньше, реже, неуверенным веером. Мелкие стуки китайского пулемета затаптывались, забивались грохотом крупнокалиберного оружия. От вершины к "бэтээру" покатился по воздуху красный уголек, словно кто-то стряхнул с сигареты пепел. Комочек ударил в степь, отскочил, прыгая, как мячик, унесся в темноту, и там грохнул короткий взрыв промахнувшейся гранаты.

— Держи дистанцию, Квитко!.. Не подставляйся гранатометам!.. — Трофимов управлял стрельбой. В голосе его были раздражение, азарт, беспощадная страсть, сводящая на вершине сопки раскаленную сталь, оптику пулеметных прицелов. — Меняй позицию, Квитко, черт бы тебя побрал!...