Чтение онлайн

Текст выступления тележурналиста Л. Парфенова на вручении ему премии имени В. Листьева

Мне было предложено произнести минут на семь что-то на тему, которая мне представляется наиболее актуальной сегодня. Я волнуюсь и не буду пытаться произнести по памяти, я первый раз в студии почитаю вслух.

Сегодня утром я был в больнице у Олега Кашина. Ему сделали очередную операцию, хирургически восстановили в прямом и переносном смысле этого понятия лицо российской журналистики. Зверское избиение корреспондента газеты “Коммерсантъ” вызвало гораздо более широкий резонанс в обществе и профессиональной среде, чем все другие покушения на жизнь и здоровье российских журналистов. В реакции федеральных телеканалов, правда, могла подозреваться заданность, ведь и тон немедленного отклика главы государства на случившееся отличался от сказанного первым лицом после убийства Анны Политковской.

И еще. До нападения на него Олег Кашин для федерального эфира не существовал и не мог существовать. Он в последнее время писал про радикальную оппозицию, протестные движения и уличных молодежных вожаков, а эти темы и герои немыслимы на ТВ. Маргинальная вроде среда начинает что-то менять в общественной ситуации, формирует новый тренд, но среди тележурналистов у Кашина просто нет коллег. Был один, Андрей Лошак, да и тот весь вышел. В Интернет.

После подлинных и мнимых грехов 90-х в двухтысячные в два приема - сначала ради искоренения медийных олигархов, а потом ради единства рядов в контртеррористической войне – произошло огосударствление федеральной телеинформации. Журналистские темы, а с ними вся жизнь окончательно поделились на проходимые по ТВ и непроходимые по ТВ. За всяким политически значимым эфиром угадываются цели и задачи власти, ее настроение, отношение, ее друзья и недруги. Институционально это и не информация вовсе, а властный пиар или антипиар - чего стоит эфирная артподготовка снятия Лужкова - и, конечно, самопиар власти.

Для корреспондента федерального телеканала высшие должностные лица не ньюсмейкеры, а начальники его начальника. Институционально корреспондент тогда и не журналист вовсе, а чиновник, следующий логике служения и подчинения. С начальником начальника невозможно, к примеру, интервью в его подлинном понимании: попытка раскрыть того, кто не хотел бы раскрываться. Разговор Андрея Колесникова с Владимиром Путиным в желтой “Ладе Калине” позволяет почувствовать самоуверенность премьера, его настроения на 2012 год и неосведомленность в неприятных темах. Но представим ли в устах отечественного тележурналиста, а затем в отечественном телеэфире вопрос, заданный Колесниковым Путину: “Зачем вы загнали в угол Михаила Ходорковского?” Это снова пример из “Коммерсанта”. Порой возникает впечатление, что ведущая общественно-политическая газета страны (вестник отнюдь не программно оппозиционный) и федеральные телеканалы рассказывают о разных Россиях. А ведущую деловую газету, “Ведомости”, спикер Грызлов фактически приравнял к пособникам террористов, в том числе и по своей привычке к контексту российских СМИ, телевидения прежде всего.

Рейтинг действующих президента и премьера оценивают примерно в 75 процентов. В федеральном телеэфире о них не слышно критических, скептических или иронических суждений, замалчивается до четверти спектра общественного мнения. Высшая власть предстает дорогим покойником – о ней только хорошо или ничего. При том что у аудитории явно востребованы и другие мнения. Какой фурор вызвало почти единственное исключение – показ по телевидению диалога Юрия Шевчука с Владимиром Путиным.

Вечнозеленые приемы, знакомые каждому, кто застал Центральное телевидение СССР, когда репортажи подменяет протокольная съемка встречи в Кремле, текст содержит интонационную поддержку, когда существуют каноны показа: первое лицо принимает министра или главу региона, идет в народ, проводит саммит с зарубежным коллегой. Это не новости, а старости, повторение того, как принято в таких случаях вещать. Возможны показы и вовсе без инфоповодов – на прореженной эфирной грядке любой овощ будет выглядеть фигурой просто в силу регулярного появления на экране.

Проработав только в “Останкино” и для “Останкино” двадцать четыре года, я говорю об этом с горечью. Я не вправе винить никого из коллег, я сам никакой не борец и от других подвигов не жду. Но надо хотя бы назвать вещи своими именами.

За тележурналистику вдвойне обидно при очевидных достижениях масштабных телешоу и отечественной школы сериалов. Наше телевидение все изощреннее будоражит, увлекает, развлекает и смешит, но вряд ли назовешь его гражданским общественно-политическим институтом. Убежден: это одна из главных причин драматичного спада телесмотрения у самой активной части населения, когда люди нашего с вами круга говорят: “Чего ящик включать, его не для меня делают”.

Куда страшнее, что большая часть населения уже и не нуждается в журналистике. Когда недоумевают: “Ну побили – подумаешь, мало ли кого у нас бьют, а чего из-за репортера-то такой сыр-бор?”, миллионы людей не понимают, что на профессиональный риск журналист идет ради своей аудитории. Журналиста бьют не за то, что он написал, сказал или снял, а за то, что это прочитали, услышали или увидели. Благодарю вас”

Вот и Парфенов проснулся, значит уже и рассвет не за горами.

...Пипец! До чего дошла Россия! Один из ЛУЧШИХ и ИЗВЕСТНЕЙШИХ тележурналистов последних 20-ти лет, для того чтобы ПРОСТО СКАЗАТЬ ВСЛУХ все те ОЧЕВИДНЫЕ всем присутствующим вещи - должен ВОТ ТАК ВОЛНОВАТЬСЯ, потеть, робеть, пыкать-мыкать и читать скороговоркой (пока совсем от эфира не отключили)!

Получается, ПРОСТО СКАЗАТЬ ПРАВДУ в современной РОССИИ - это снова ПОДВИГ?! Просто задумайтесь над этим!!!

По-моему, это ужасно! Не для Парфенова! Для страны, для ОБЩЕСТВА!

....Медвепутин ночным кошмаром так и запомнится в России.

Глубокоуважаемый Юрий Игнатьевич!

Я с огромным интересом читаю Вашу газету, а книги просто проглатываю. Мне импонирует четкость логики, нестандартный взгляд на вещи, четкая и убедительная нравственная позиция, Ваша непримиримость, а также поистине юношеский азарт и задор.

Ваша концепция государственного устройства представляется мне весьма здравой и работоспособной. Особенно близок тезис о свободе и правах для нормальной личности, а то, слушая весь бред, несомый по ТВ и радио, невольно задумываешься - если я не уголовник, не наркоман, не сумасшедший и не принадлежу к секс-меньшинству, то у меня вроде как и прав нет. Убеждена, что любое право нужно заработать.

Я родилась в 1972 году, и самый восприимчивый, самый романтичный возраст у меня пришелся на пик антисталинской пропаганды. Я, конечно, ужасалась, но здравый смысл, присущий мне, сна-чала как студенту-медику, а потом ак-тивному хирургу, не позволял впадать в экстаз по поводу «преступлений кровавого режима». Внутренний голос подсказывал мне - если тебя в чем-то активно убеждают, скорее всего, это ложь и, по крайней мере, “значит, это кому-то нужно”. Во всяком случае, позиция - все, что угодно, лишь бы за тобой ночью не пришли, - всегда казалась мне трусливой.

С Вашими трудами я познакомилась только 1,5 года назад. Из опыта собственной семьи: мой дедушка родился в 1904 г. Имел самое неблагоприятное происхождение (мать - аристократка, отец - офицер. Белым офицером он просто не успел стать, умер в 1916 г.) Дедушка никогда не симпатизировал красным. Они с семьей жили в Севастополе, видели массовое утопление офицеров в Черном море. Вереви были слишком длинными, тела всплыли, и стояли строем, как морское войско. Чтобы выжить (мама, бабушка, 14-летняя сестра и он), продали последние драгоценности, открыли кафе. Через два дня пришли революционные матросы и национализировали кафе прямо со стоящим на плите борщом. Утро на протяжении всей долгой жизни дедушка начинал так - смотрел в окно и говорил: увы, еще не ушли. Когда в доме начался пожар, мама разбудила его: «Лёнечка, беги в пожарную часть»! Дедушка ответил: хорошо, дай мне чистые носки.