Чтение онлайн

«…Осень 1941 г. … Тёмная Тверская. Мы идём обедать с винтовками и пулемётами. На Садовой баррикады… У меня в противогазе «Английские баллады» Маршака. Купил по привычке. Читать уже не могу. Читаю только газеты, все, от доски до доски. Ждём, ждём. Ночью бомбы. В институте (ИФЛИ) бывает пусто. Люмс собирается уезжать.

Москва, Москва, ты мне всего дороже.

Над милым краем вьётся вороньё.

И даже здесь, на снежном бездорожье,

Я чувствую дыхание твоё…»

…Ноябрь. Это было крещение. Первые убитые. Первые раненые, первые брошенные каски, кони без седоков, патроны в канавах у шоссе. Бойцы, вышедшие из окружения, пикирующие гады, автоматная стрельба.

Погиб Игношин. На шоссе у Ямуги. Убит конник. Осколки разбили рот. Выпал синий язык.

Чтоб рану гнойную видали

Те, кто пытался жить в тиши,

Ты вспомни всё: бои и дали,

И кровью книгу напиши».

Семён Гудзенко умер в 1954 году.

…Слабое и, может, даже совсем не безупречное утешение ютится в моём сердце: поэт всё-таки успел окунуться в атмосферу того ликующего восторга и неистовой любви-благодарности, с которой их, победителей, встречал народ в сорок пятом. Как же беззаветно бросались к ним заплаканные от счастья женщины, обнимали-миловали-целовали! Как сияли глаза девчат, когда под незабвенные «Брызги шампанского» крутились они в объятиях «настоящих фронтовиков» на словно раскалённых танцплощадках! Как старики и старухи затаскивали к себе мимохожего недавнего солдата-офицера, чтоб с ним чокнуться за Победу! С какой наивно-беззастенчивой гордостью мальчишки хвалились портупеями, что им подарили отцы или братья: «С Первого Белорусского! Эта штуковина и в Берлине побывала! Вот!»

Но какое же несметное количество юношей, мужиков повыкосила та страшенная война! Сколько вдов, и очень даже молодых, в городах, посёлках, сёлах остались без вымечтанной любви! Без своего парня, мужа, отца своих детей… Помню, как, не скрывая своего горемычного одиночества, выходила безмужняя «улица» встречать идущего «с фронта», как глядела сквозь слёзы на счастливых невест, жён, дождавшихся своих ненаглядных и рыдающих от счастья в прочных мужских объятиях.

Соблазны! Ты, юноша, мужчина, уж в таком сверхдефиците на великой Руси! Можешь пить, гулять, менять случайных подружек… И ведь немало бравых фронтовиков не сумело одолеть «вечного праздника» и спилось. И растеряло в потоке легко доступных «романов» на час уважение к женщине и саму драгоценную способность — любить.

Но молодой Володя Бушин и тут среди тех, кто не загулял, не искал смысла жизни в винце. И уже тогда он, коммунист, не способен был толерантничать с хищно-лицемерным мещанским отродьем. Оттого-то в «бомондных» кругах заработал славу «злого», который способен только ненавидеть. Хотя выверено тысячелетним народным опытом: неистовая ненависть к тому, что другого не заслуживает, — свидетельство самой что ни на есть праведной душевной организации, одухотворённой Любовью - к жизни, истине, женщине…

«Я посетил сей мир…» Зачин из тютчевского с концовкой — «в его минуты роковые…» Он из того же поколения «мальчишек», что и Е. Винокуров, и С. Гудзенко… Он пошёл в школу… в 1931 году. «За два дня до войны, — пишет он в этой своей исповедальной книге, — у нас был выпускной вечер». Как и у тысяч юношей и девушек той советской, сталинской поры… Да нет, пересказать даже десятую часть эпизодов, размышлений, сопоставлений автора невозможно в одной статье. Тем более, что он, оснащённый опытом всей своей жизни, легко, виртуозно вклинивает в свои фронтовые воспоминания моменты сегодняшнего бытия, а в итоге, к моему читательскому наслаждению, возникает увлекательнейшая полифоническая «симфония» бытия, наполненная и страстными отповедями былым и нынешним негодяям, и точными оценками действий выдающихся патриотов Отечества. Вот самое начало:

«…С апреля 2009 года незнакомая мне женщина по неведомой причине присылала мне интересные тексты на церковно-религиозные темы. Раз прислала, другой, третий… Я заинтересовался, кто такая? Имя интернациональное — Анна, фамилия явно не русская, и пишет она латиницей. Оказалось, белоруска, а фамилия в переводе означает «аист». «Аист сидит на крыше», как пела молодая и прекрасная София Ротару, и шлёт мне с крыши, то есть из поднебесья, псалмы Иоанна Златоуста. В знак признательности послал ей шутливый мадригал не совсем религиозного характера:

Когда являетесь вы, Анна,

На мой экран в заветный час,

Я превращаюсь в дон Гуана

И донну Анну вижу в вас.

Она подхватила шутку: «Вы рискуете: «тяжело пожатье каменной его десницы…» Десницы дона Альвара не каменного, а живого. Ого-го…

Я написал Анне, что недавно получил медаль «За освобождение Беларуси», поскольку в 1944 году со своей 50-й армией всю её протопал наискосок с юго-востока на северо-запад — от Быхова до Гродно. И рассказал, как порой голодные из-за отставших кухонь стучались мы в бедные белорусские избы и просили: «Тётка, бульба есть?» — «Ёсть, тiлько трошки дробненькая». И кормила нас тётка и поила, а то и спать укладывала.

Мои воспоминания об этом, родные ей слова «бульба ёсть?» до слёз растрогали Анну. Вспомнилось ей босоногое детство, как свиней пасла с хворостиной, как мечтала о стране, где живут только красивые, благородные и бескорыстные люди. А уж став взрослой, оказалась в стране красавца Гайдара, благородного Чубайса да бескорыстного Абрамовича…

А тогда… Помните, у Твардовского?

Тётка — где ж она откажет?

Хоть какой, а всё ж ты свой.

Ничего тебе не скажет,

Только всхлипнет над тобой.

Только молвит, провожая:

— Воротиться дай вам Бог…

То была печаль большая,

Как брели мы на восток…

Но нет, в ту пору, с которой начинается дневник, шёл уже 44-й год, и мы не на восток брели, а шагали на запад, каждый день считая, сколько осталось до Германии. Это были дни освобождения Белоруссии по гениальному плану Рокоссовского «Багратион». Когда этот план обсуждали в Ставке, все были изумлены. Одновременно два главных удара? Так не бывает. Не может быть! Но Рокоссовский сказал: «А в данном положении это лучший путь!» Сталин попросил его выйти в соседнюю комнату и спокойно наедине подумать. А когда позвали, он повторил: «Два одновременных главных удара!» Сталин ещё раз попросил генерала выйти и подумать. Тот вышел, подумал, вернулся и доложил: «Два главных». Сталин в третий раз попросил его подумать наедине. Генерал вышел, подумал, вернулся: «Два!» Только после этого весьма необычный план утвердили. Сталин знал то, что много лет позже чётко выразил мой покойный друг Евгений Винокуров:

Упорствующий до предела

Почти всегда бывает прав.

Операция «Багратион» была одной из самых блистательных за всю войну. И, к слову сказать, именно в ходе её Рокоссовскому было присвоено звание Маршала Советского Союза…»

От себя наивно удивлюсь: «богоизбранный» Церетели кому только не ставил памятники под поощрительным взором кремлёвских золочёных курей! И Ю. Лужкову, и В. Путину! А вот недавно и Б. Пастернаку! И только великому спасителю России К. Рокоссовскому — нет как нет памятника на столичных «просёлках».