Чтение онлайн

Я оправдал её надежды и никогда не отрыгивал на праздничный стол. Стол этот, кстати, был каждый вечер по-настоящему роскошным, вкусным и любовно украшенным. Его не портило даже присутствие за ужином со всей семьей и наёмными работниками её сына, с утра до вечера вдрызг пьяного формального главы семьи - совершенно опустившегося алкоголика-синяка, у которого семья забрала в свои руки реальное управление делом, но терпела в доме в роли юродивого домашнего пёсика.

А работая на сборе винограда на юге страны, я лично видел, как для увеличения сдаточного веса мой наниматель выливал пару вёдер водопроводной воды в кузов своего грузовичка-самосвала. А вы думали, что только в СССР продавщицы добавляли воду в молоко?

А вина Божоле! Слышали рекламу: «Новое Божоле прибыло!»? На сборе сырья для производства этих, как при СССР говорили, «чернил», я тоже работал. И как для увеличения объёма продукции тамошнее вино разбавляют ещё более дешёвыми контрабандно привезёнными итальянскими «чернилами», знаю отнюдь не понаслышке.

Французские вина в подавляющем большинстве, включая марочные, да будет всем известно, делают в кооперативных цехах (cave coopеrative), возле которых я всегда искал себе работу. Это аналог наших колхозов с несколько более гибкой системой внутреннего хозрасчёта, где за сданный по весу виноград крестьянин получает те же самые «палочки» - трудодни, то есть процент прибыли от будущей реализации вина. Хотя есть и частные цеха, где хозяева что-то мудрят с экспертными дегустациями и делают особо элитные сорта, а также слой особо тонких знатоков – ценителей и потребителей их продукции. Но даже если вы готовы заплатить в московских супермаркетах пятьдесят или сто евро за бутылку якобы элитного вина, но «не в теме» французских вин на всю её глубину, то ваши шансы купить действительно достойное заплаченной сумме вино равны тому, чтобы обыграть в карты профессионального шулера. Впрочем, согласно опросам, половина французов настолько безграмотна, что даже не знает, что обозначает базовый термин appellation contrоlе (маркировка марочного вина), не говоря уже о тонких нюансах. И это о гордости Франции – её винах!

Никаких высоких технологий и коров с компьютерами я не заметил, зато видел эксплуатацию детского труда. Хозяин, бывший парашютист-десантник в Алжире, брал для сбора помидоров 13-летних подростков арабского происхождения. Во-первых, нелегально – без выплаты отчислений, во-вторых, ровно за половину минимальной часовой ставки, хотя они делали в час взрослую норму. Перед выплатой денег хозяин любил глумливо объяснять этим детям, какие все арабы мерзкие. Я у него тоже работал, сидел рядом, всё это видел и слышал.

Дома во Франции выглядят как на сказочной картинке там, где туристы гуляют или проезжают. Но французские варианты «деревни Гадюкино» и «города Мухосранска» тоже существуют, поверьте мне. Как и коренные французы со словарным запасом в сто нечленораздельных слов. Есть и совершенно неграмотные, никогда в жизни своей не ходившие в школу вопреки всем французским законам. И подошва на купленных мною красивых сандалиях производства города Монтпелье треснула через пару месяцев, и я уже в Одессе поменял её на турецкую, которая прослужила потом много лет. А если принюхаетесь в закоулках метро и вокзалов, то поймёте, к чему приводит отсутствие достаточного количества общественных туалетов. И автотрассы строятся лишь вследствие лоббирования их автомобильной мафией, а железнодорожная сеть в целом содержится в худшем состоянии и функционирует при меньшей эффективности, чем у нас во времена СССР. А как полиция во французском «правовом государстве» руководствуется «телефонным правом», так это вообще песня!

Единственное, в чём Франция, как и весь Запад, действительно преуспела – экспорт. Политика страны в послевоенные годы строилась на принципе: всё гнать на экспорт, создавая аномально высокий курс валюты, и это породило чудовищные дисбалансы, от которых французское общество страдает сегодня. И это делает принципиально невозможными сравнение с СССР, особенно в валютных пересчётах: кто жил богаче и лучше.

В начале нулевых годов у нас в Одессе поселился на несколько лет некто мсье Леопольд, ранее нештатный корреспондент «Ле Монд», он был потомком древнего аристократического рода и имел средства выше среднестатистических французских. Мы подружились. Он очень любил пофилософствовать на тему, что во Франции жить стало совершенно невозможно, что он оттуда «свалил». И что все, кто могут, тоже бегут. Полное, мол, разложение. Как-то мне это надоело:

– Я тоже знаю Францию не понаслышке. Видел много и плохого, но и хорошего тоже. Вы уж слишком сильно, на мой взгляд, черните ваши порядки.

– Вы жили и работали в провинции и столкнулись с остатками старой традиционной Франции, со страной моего детства. Чтобы увидеть олицетворение наших маразмов – приезжайте в Париж. Да и в провинции всё катится под гору очень быстро, половины того хорошего, что вы видели там, уже не существует.

И вот теперь, через 14 лет, я снова поехал во Францию, чтобы своими глазами посмотреть, что изменилось за эти годы. Я не воспринимаю эту страну как заграницу, а просто съездил к себе домой. Именно в Париж, где сосредоточились, согласно Леопольду, все французские проблемы.

Первое, что бросилось в глаза,– автомобили стали крупнее и мощнее. Автомобильная мафия знает, похоже, своё дело. Появились жуткие пробки в Париже, которых я в прошлый раз просто не замечал. И машины, которые вопреки правилам дорожного движения, стали нагло парковать прямо на тротуарах.

Зато метро и электрички стали грязнее и с непрерывными объявлениями по громкоговорителям, что на линии где-то аварии и что поезд дальше не пойдёт и выбирайтесь окольными путями. Но разобраться в запутанной и плохо функционирующей системе общественного транспорта не всегда удавалось даже с моим виртуозным знанием языка и журналистским профессионализмом чётко задавать правильные вопросы посторонним людям.

Явно больше стало бомжей, они выглядят более опустившимися и, что очень чувствуется, стали более вонючими. Впрочем, в историческом контексте тут нет ничего нового, чистенькой благостной Франции из детских грёз и туристских проспектов («увидеть Париж и умереть») не существовало никогда. Процитирую французскую классику:

Вот Новый мост, где вор и плут

Бальзамы варят, зубы рвут,

Подмостки всяких проходимцев,

Алхимиков и лихоимцев,

Певцов, стригущих кошелёк,

И нищенок «без рук, без ног»,

Мошенников и самозванцев,

Тряпичников, книгопродавцев

И сводников и ихних дев,

И мастеров нечистых дел.

Хочу отметить и положительное во французском образе жизни: бывший премьер-министр Франции Лионель Жоспен, которого я встретил в театре Комеди Франсэз, пришел туда с женой без телохранителей. Вместе с ними женщина – бывший министр культуры, и кто-то ещё. Их появление вызвало оживление среди зрителей. Знаменательно, что это был перевод сирийской пьесы и, хотя события разворачивались в Дамаске столетней давности, подтекст был явно в поддержку Асада и против религиозного фанатизма. Но как бывшие французские министры не боятся появляться на публике!

Ещё о позитиве. Аншлаги во всех театрах, все пять раз, когда я там был. Они полны хорошо одетой интеллигенцией старого закала, несколько чопорной по нашим представлениям. Интеллигенция во Франции понимает важность и ценность хороших домашних библиотек, любит редкие и антикварные издания. Сохраняется уважение к армии и ветеранам Сопротивления.

Во Франции, как и во всём западном мире, кризис и головокружительное падение, но цифры приукрашиваются при помощи мошеннического занижения уровня инфляции. Вот оценка, которую по моей просьбе дал хозяин ресторанчика в туристском районе возле Версальского дворца:

– У меня падение оборотов на 40% по сравнению с докризисными временами.

Численность полиции сокращена до издевательского минимума – у государства нет денег. То же касается и армии. И прочего.

Ещё десять лет назад Леопольд, пересказывая разговоры в парижских курилках журналистов, открыто говорил мне: Европейский союз уже мёртв! Но тогда ведущие СМИ замалчивали подобные оценки. Они даже исхитрились не обратить особого внимания на заявление в 2002 году одного из известнейших экономистов ХХ века, лауреата Нобелевской премии по экономике и основателя теории монетаризма Милтона Фридмана о том, что Европейский союз и зона действия валюты евро просуществуют не более 5-15 лет, а потом они «просто распадутся».