Чтение онлайн

5. Разделение рисков. В случае возникновения угрозы противодействия со стороны власти партийные структуры оппозиции и их кандидаты будут стремиться переходить на автономный режим.

6. Концептуальное единство. Структуры НПО-NGOs манифестируют не централизованную постановку задач, а концептуальное лидерство. Фактически можно говорить об идеологической компоненте “оппозиционности вообще” и связанном с ней стратегическим целеполагании, присутствие которых продуцирует максимальные усилия партийных активистов, их готовность к работе “на совесть”.

7. Способность к преадаптации. Будучи избавленными от ряда недостатков властной вертикали (более абюрократичны) благодаря своей менее иерархичной и сетевой организации, партийные структуры способны к преадаптации, то есть могут схватывать на лету ту или иную тенденцию, наметившуюся в избирательной кампании, и готовить результат на перспективу (“в стол”). Это достижимо благодаря широкой “специализации” участников: они параллельно или попеременно могут заниматься несколькими (или даже всеми) направлениями, которым посвящена деятельность определенной структуры.

Таким образом, можно констатировать сетевой характер деятельности в Белорус-сии неправительственных организаций так называемого третьего социального сектора (НПО, или NGOs), стремящихся планировать, инициировать и реализовывать собственный событийный ряд, свои информационные поводы и проекты и т.д., воспринимающиеся населением.

Что конструктивного (помимо демонстрации уверенности в полной ничтожности прозападной оппозиции, очередного “закручивания гаек” и “традиционного” арсенала “вертикального” воздействия) могла бы предпринять в данном контексте властная вертикаль Белоруссии? Оптимальный выход - создание на постоянной основе действенной, упредительной системы управления общественными процессами, являющейся симбиозом общественных организаций и государственных структур, мягко “вписывающейся” в общественную жизнь и задействованной во всех общественно значимых событиях [1].

Фактически речь идет о перехвате стратегической инициативы в сфере построения гражданского общества у зарубежных субъектов. Оно должно выстраиваться во благо общества, а не служить инструментом вестернизации (что де-факто тождественно переводу под внешнее влияние и управление этого общества, вынужденного пользоваться “чужими мозгами” в том числе и потому, что свои “закупориваются”) [2].

Возвращаясь к началу, уточню, что сетевые войны - это нереальные войны (в традиционном понимании этого слова). Со стороны атакующего субъекта это, прежде всего, попытка управления системой через ее хаотизацию - методологический принцип утверждения контрольно-управленческих функций над социумом. В то же время, со стороны обороняющегося сетевая война может превратиться в инструмент попытки предотвращения возникновения реального (силового, военного) конфликта на ранней стадии, т.е. в средство предотвращения хаоса. Таким образом, сетевая война как средство сдерживания хаоса в социуме амбивалентно (двойственно), поскольку может также стать как функцией чьей-то кибернетической (управленческой) позиции присутствия, так и чьей-то позиции и присутствия силы.

Николай МАЛИШЕВСКИЙ, ИА REGNUM

Примечания

[1] Понимают ли представители этой “вертикали” специфику принципов сетевого самоуправления? Думаю, да. Во всяком случае, доводилось слышать годков эдак с восемь тому назад, как один из крупных “вертикальщиков”, ознакомившись с подобным предложением, аж взвился от возмущения со словами: «А я чем же тогда заниматься (кем руководить) буду?!».

[2] Один из наиболее характерных способов сетевого самоуправления - “экспертный” - состоит в том, что при этом решения от всей структуры по конкретному вопросу принимает человек, признанный всей структурой как наиболее компетентный в данном вопросе, он же несет всю ответственность за последствия. Ничтожество (единственным достоинством которого является протеже такого же ничтожества или родственника), тратящее часы на совещания, в процессе которых вещает, что оно здесь главное и поэтому все присутствующие должны его слушать, в такой роли не может оказаться по определению.

Начавшаяся в 1929 году коллективизация была чрезвычайным временем мучительных и сложных классовых сражений. Тогда определялось, какая сила будет править дальше на деревне: сельская буржуазия или пролетариат. Коллективи-зация разрушила основы последнего буржуазного класса в Советском Союзе, класса, постоянно выраставшего из мелкого частного производства и свободного сельского рынка. Коллективизация ознаменовала важнейший политический, экономический и культурный переворот, выведший крестьянские массы на социалистический путь.

Для того чтобы понять коллективизацию, надо вспомнить ситуацию, преобладавшую в Советской деревне в двадцатые годы.

С 1921 года большевики сосредоточили свои усилия на переводе промышленности на социалистические принципы. В то же время они пытались восстановить производительные силы на селе, поддерживая частное производство и мелкомасштабный капитализм, которым они пытались руководить и направлять в различные формы кооперации.

Эти цели были достигнуты к 1927-1928 годам. Дэвис писал:

“Между 1922 и 1926 годами Новая Экономическая Политика в общем и целом имела потрясающий успех... Продукция крестьянских хозяйств в 1926 году сравнялась с объемами сельского хозяйства до революции, включая и продукцию помещичьих хозяйств.

Производство зерна примерно сравнялось с довоенным уровнем, а производство картофеля превышало этот уровень на 75 процентов... Поголовье скота в 1928 году превысило уровень 1914 года на 7-10 процентов по крупному рогатому скоту и свиньям... Соотношение необходимой посевной площади к объему выпускаемой сельскохозяйственной продукции в 1928 году было ниже, чем 1913, - хороший усредненный показатель сельскохозяйственного прогресса”.

Социалистическая революция принесла многие выгоды крестьянам. Безземельным были розданы наделы. Слишком большие семьи смогли разделиться.

В 1927 году в стране было от 24 до 25 миллионов крестьянских семей против 19,5 миллиона в 1917. Численность семей изменилась с 6,1 до 5,3 человек на одну семью.

Прямые налоги и арендная плата были значительно ниже, чем при старом режиме. Крестьяне удерживали и потребляли большую долю своих урожаев. “В 1926/27 годах объемы поставок зерна для городов, армии, промышленности и на экспорт составили только 10 миллионов тонн, тогда как в 1909-1913 годах в среднем поступало 18,8 миллиона тонн”.

В то время, когда большевики поощряли крестьян создавать разного рода кооперативы, и были созданы первые экспериментальные колхозы.

Вопрос был в определении того, как в дальнейшем привести крестьян к социализму, хотя и сам график движения к новому строю был еще неясен. Однако в целом к 1927 году на селе уже существовали некоторые элементы социализма, хотя преимущественным был единоличный труд на собственном наделе. В 1927 году 38 процентов крестьян были организованы в потребительские кооперативы, но руководили там зажиточные крестьяне. Эти кооперативы получали 50 процентов сельскохозяйственных субсидий, остальное вкладывалось в частные землевладения, в основном в кулацкие.

Слабость партии на селе. Должно быть очевидно, что в начале социалистического строительства партия большевиков имела слабые позиции на селе.

В 1917 году на всю Россию было 16 700 крестьян-большевиков. В ходе следующего четырехлетия Гражданской войны большое число молодых крестьян вступило в партию, возглавив крестьянские массы. В 1921 году уже было 185 300 крестьян-большевиков. Но в основном это были сыновья крестьян, призванные в Красную Армию. В мирное время политические идеи этих молодых бойцов должны были пройти испытания. Ленин организовал первую контрольную чистку, как необходимое продолжение кампании массового набора в партию. Проводилась проверка членов партии на минимальное соответствие званию “коммунист”. Из общего числа 200 тысяч крестьян-членов партии было исключено 44,7 процента.