Чтение онлайн

Удивительный народ всё же эти учёные! Математические заслуги Шафаревича неоспоримы, их и сейчас признают - значит, все разнообразные репрессии исключительно по идеологическим мотивам. Где же пресловутые права человека?

Историей Игорь Ростиславович увлёкся почти одновременно с математикой. Он и в ней видел свою системность, свою математическую красоту. Как вспоминает Шафаревич, даже раздумывал - не стать ли историком. Но, помимо прочего, понимал большую скованность историка тех лет, отсутствие свободы исторической мысли. Вот этой свободой первых своих философско-исторических работ: о социализме, о музыке Шостаковича, о национальном вопросе в СССР, да ещё в национально-русском преломлении, блестящий математик вызвал огонь на себя. Как рассказывал мне Игорь Ростиславович, он никогда не посягал на саму государственность - наоборот, всегда был сторонником сильного государства в России, этим и тогда, в 70-е-80-е годы, отличался от бесчисленных диссидентских русофобских работ. Он изначально чувствовал их чужесть для себя. Но своим поведением, смелостью, почти не существующей в академической среде, он добился уважения в кругах, близких академику Сахарову. Тогда же его охотно прославляли в западной печати, ставили рядом с Солженицыным. Те же американские академии считали честью принять его в свои ряды...

Первый вызов элитный вундеркинд сделал, когда со своих лауреатских, академических престижных высот осмелился заговорить честным русским голосом... И он был прав. Ведь эта ложь и лицемерие брежневского времени, это двуличие брежневской партийно-торговой элиты и привели в конце 80-х к краху и режима, и государства, и экономики, и науки.

Второй вызов - может быть, даже более могущественным международным силам Игорь Шафаревич сделал, когда со своих всемирно признанных высот не просто учёного, но и инакомыслящего правозащитника, соратника Солженицына и Сахарова, генерала Григоренко и Максимова, - позволил себе сначала написать, а потом и опубликовать в патриотическом журнале "Вече", выходящем в Мюнхене под руководством национального русского журналиста Олега Красовского, свою знаменитую, ставшую ныне классической "Русофобию".

Она породила к жизни сотни новых работ, развивающих эту тему. Ею восторгались Татьяна Глушкова и Станислав Куняев, Илья Глазунов и Геннадий Шиманов, Георгий Свиридов и Татьяна Доронина. Пусть иные позже охладили свои восторги и, подобно Глушковой, превратились в оппонентов Шафаревича, но вся её поздняя публицистика происходит из "Русофобии". Как говаривали, все мы вышли из гоголевской "Шинели". Так и патриотика последнего десятилетия опирается на классический труд Шафаревича. Вначале, ознакомившись с текстом, иные именитые друзья советовали вообще при жизни его не печатать. Обкорнали "Русофобию" и в первом варианте в "Нашем современнике". Так жгла эта книга, так казалась невозможной к печати при любых условиях.

Начался новый этап жизни русского учёного, бесстрашного исследователя. С математической выверенностью Игорь Ростиславович описал процессы глобальной борьбы с русской православной цивилизацией во все исторические эпохи: как в царское, так и советское, а теперь уже и в антисоветское время.

Я прочитал "Русофобию" ещё в наборе, когда гостил в Германии у Олега Красовского. До этого уже читал и "Социализм как явление мировой истории", и сборник "Из-под глыб", где главными были статьи Шафаревича и Солженицына. И вдруг я увидел совсем нового для себя национального мыслителя. Он смело перешагнул ту планку, у которой остановился его былой друг Солженицын. Он бросил вызов мировой закулисе.

Поток оскорблений в адрес всемирно известного математика захлестнул абсолютно все так называемые демократические издания не только в России, но и во всём так называемом демократической мире. Это был на самом деле всемирный резонанс. Думаю, нет у демократов того самого чёрного списка, в котором бы теперь на века рядом с Достоевским и Розановым не стояла бы фамилия Игоря Шафаревича.

С другой стороны, трудно оценить, насколько эта работа подняла русский дух у миллионов наших соотечественников, сколько молодых талантов почувствовало себя русскими, как легче стало другим русским писателям, публицистам, историкам танцевать от этой печки Шафаревича.

Я думаю, следы "Русофобии" есть и в гораздо позднее изданной книге Солженицына "Россия в обвале", и в "Распятой России" Глазунова, и в работах Дугина. Пусть её сейчас уже и оспаривают сами патриоты, и развивают, и уточняют. Это тот явный пример, когда сначала от ужаса и откровения рот открывают, а трусливые залезают под кровать, затем все признают её безусловную значимость, и наступает момент, когда всем кажется, что это и так все знают, и ничегошеньки нового в "Русофобии" нет.

Так, может быть, огромнейшая заслуга Игоря Ростиславовича Шафаревича и состоит в том, что о наличии русофобии в России пишут уже и в "Московском комсомольце", её признали как очевидную и Солженицын, и Говорухин, и Зюганов, и нынешние идеологи "Изборского клуба"... А когда враг определён, с ним легче бороться...

После "Русофобии" я и сам познакомился с Игорем Шафаревичем, помню, пришёл к нему домой на Ленинский проспект, подарил свою первую книжку "Позиция", пригласил в театр, где я тогда работал. "Русофобия" и мне в чём-то развязала руки. Она стала этапом, эпохой в духовной жизни России. Я бы поставил по значимости и влиянию на общество рядом с ней за последнее десятилетие только деятельность митрополита Иоанна и наш ранний героический период "Дня"... Три значимых вехи в национально-освободительной борьбе русского народа конца ХХ века...

И тем более поражает то, что и в обстановке травли в советское время, и в обстановке травли после "Русофобии" Игорь Ростиславович оставался таким же деликатным, вежливым, спокойным, чутким человеком. Чутким к мысли, к книге, к человеку. В нём есть принципиальность, но нет ортодоксальности. В нём всегда живая мысль.

Я рад, что и его девяностолетие дало мне повод высказать мысли о его значимости в жизни России. Может быть, юбилеи для этого и существуют. Подвести итоги, оглянуться, оценить сделанное и идти дальше, пока хватит сил, как когда-то говаривал протопоп Аввакум своей супруге: "Инда побредём..."

И цель его жизни - битва со злом, битва за Россию. Дай Бог Вам, Игорь Ростиславович, здоровья и счастья в Вашей большой семье... Всё отлетело лишнее, все наветы улетучились, осталось искреннее уважение, почитание учеников и чувство единства в борьбе...

Рад, что судьба свела меня с этим удивительным человеком, дала возможность сделать с ним в разные годы три интереснейших беседы. Рад, что живу в России в одно время с этим удивительным, одареннейшим человеком.

Валентин Курбатов

30 мая 2013 1

Культура

"Не надо заводить архива, над рукописями трястись", уверял Пастернак. Для честолюбия-то, может, и не надо, а вот для того, чтобы видеть свою судьбу в истории и взаимное отражение этих судьбы и истории в человеке, ничего лучше архивов нет. Как карандашные отметки на дверном косяке, они со строгой улыбкой отмечают наш рост. Беда только, что, вырастая, мы или оставляем дом вместе с отметками, выбирая "пластиковые двери нового поколения", либо, стесняясь домашней истории, стёсываем эти воспоминания, чтобы не конфузиться перед общественным мнением своей доверчиво открытой частной жизнью.

Кто из нас, бывало, не ловил себя на предательстве своего мнения перед наступательной силой общего. Как-то ведь оно сложилось это понятие - "подавляющее большинство". Кого и что подавляющее? А вот как раз твоё бедное личное мнение, зарубки твоего роста, чтобы ты сразу стал одного роста со всеми.

А задумался я об этом, когда получил из родного уральского Чусового копии заметок, статей и очерков Виктора Петровича Астафьева (мы были в 50-е годы чусовскими земляками) из газеты "Чусовской рабочий", где Виктор Петрович в эти 50-е годы работал. Я заглядывал в эти заметки в начале перестройки, когда готовил предисловие ко второму собранию астафьевских сочинений в "Молодой гвардии" да уж с той поры позабыл. Да и читал тогда, ещё не предчувствуя, куда пойдёт страна и наше общее миропонимание. И вот сейчас каждая строка казалась незнакомой, и мысль пошла в неожиданную сторону и выправлять её не захотелось.