Чтение онлайн

Жан-Кристоф Майо - хореограф. Один из лучших хореографов Франции на сегодня - мнение знатоков балета. В распоряжении Жана-Кристофа Майо - балет театра Монте-Карло, где созданные им продукции на Бернис Коппьетерс, эффектную балерину, музу и жену, представляют гордость Монако. Мы живем в перевернутом мире. Как следствие, само произношение драгоценностей: Монако, театр Монте-Карло, Жан-Кристоф Майо - затмение рассудка от восторга, тогда как бижутерия: Россия, Мариинский театр, Олег Виноградов, к примеру, - навевает тоску и скуку осени в деревне. Надо ли говорить в таком случае, что не будь Дягилева с "Русскими сезонами", не будь воспитанниц школы хореографического училища Петербурга, так театр Монте-Карло легко приняли бы сегодня за радиостанцию "Монте-Карло". Солидность премьере добавляет еще и интрига. Двадцать лет Жан-Кристоф Майо ставит оригинальные спектакли исключительно для театра Монте-Карло, отказывает предложениям даже Гранд-Опера, но вот от предложения Сергея Филина, художественного руководителя балета Большого театра, не смог отказаться. И хотя тандем Филин-Майо держит втайне предмет уговора, почему-то брат лё рюс догадывается, что за райское яблочко, да на блюдечке, да с золотой каёмочкой оказалось соблазном.

В небе над Большим звёзды так сложились, что премьера "Укрощения строптивой" адресована к избранной демократической интеллигенции, к crme de la crme бомонда. Бомонд съезжался на показ не меньше часа. Поцелуи, рукопожатия, американские улыбки, французское грассирование и галльский юмор - вспыхивали и угасали в партере Новой сцены. Стремительно, галантным шагом продефилировал к оркестровой яме Сергей Филин. Чудеса, да и только! Три дня назад яндекс-новости сообщили: Сергей Филин в реанимации института Склифосовского. Сергей Филин вылетел на лечение в Германию. И вот уже Сергей Филин, как огурчик, бодр и свеж, Криштиану Роналдо за ним не угнаться. Отметили среди публики директора театра г-на Урина. Промелькнула "ви-ай-пи", пресс-секретарь Большого театра, представленная к ордену Почетного легиона за вклад в искусство Вообще-то, это время ожидания встречи с прекрасным, лорнирование публики, как это принято на театре, настраивало на философский лад. Что за лифт социальный поднимает во власть лиц, ничего из себя не представляющих?.. Но вот и явление Романа Абрамовича. Скромно, не позируя на камеру, г-н Абрамович вошел в зал в сопровождении Галины Степаненко, руководителя балетной труппы, и седовласого господина, неустановленного светским репортером. Средиземноморский загар, характерная небритость, скромное обаяние буржуазии. С некоторых пор, с пор смены менеджмента в Большом театре, Роман Абрамович - персона грата. Если открыть программку на странице "Попечительский совет", то легко можно узнать "ху из ху" большого бизнеса. Зиявудин Магомедов, читаем программку: председатель совета директоров группы "Сумма"; Валентин Юмашев - компания "Базовый элемент"; Сергей Калугин - ОАО "Ростелеком", президент. Манкируем тот факт, что Михаил Швыдкой - заместитель председателя Попечительского совета Большого театра и увидим: Роман Абрамович. Роман Абрамович - no comment, человек-иероглиф наших дней.

Утомленный солнцем читатель скажет: а балет-то где??? И будет прав. Ибо балета, балета в его Петипа-пафосном понимании и нет. Однако поговорить вокруг балета есть о чем. За что купила, за то и продаю, но шептались в антракте, будто бы и балетоман всех времен и народов, не просто так на премьеру явился. Актуальное искусство прибрал в "Гараж", пришла очередь за Большой взяться. Селфи на яхте в кругу "семьи" поднадоели изрядно, "пуссек" Госдеп перехватил, плеснул масла в огонь комплекса тщеславия. Ведь было время! Аристотель Онассис на яхте собирал, тут тебе и Грета Гарбо, и Уинстон Черчилль, и Ирэн Голицына, и Мария Каллас, и Джеки Кеннеди Минут пять уже как балерина в черных брюках, черном корсаже с перьями по рукаву витийствует на авансцене, пилочкой ногти точит.

Когда у Ольги Лепешинской, уже на склоне лет, спрашивали о "современной хореографии", она, прима Большого театра эпохи "большого стиля", недоумевала. Говорить о представлении мюзик-холла как о балете?.. С "Укрощением строптивой" занавес Новой сцены открыл страницу в истории Большого театра в стиле а'ля Мулен-Руж. И будь среди публики Тулуз-Лотрек, он схватил бы на карандаш и угловатость пластики ансамбля артистов, и рисунок выстроенных мизансцен, и костюмы красоток с открытым декольте, короткой юбкой поверх которой брошена опушка, и вдруг яркие краски среди контраста, черно-белой палитры сценографии и почти что дезабилье Катарины, рыжей бестии, что могла бы стать новой Джейн Авриль. Однако "в одну телегу впрячь не можно/ коня и трепетную лань". И весь этот бурлеск - на грани, как паутина, тонкой, порока - Жан-Кристоф Майо укротил тоже. Как в янтаре паучок - вкрапление в современную лексику хореографии - веризм-бытовизм - и "белого адажио", и даже классического пируэта. Согласитесь, Новая сцена Большого театра еще не Курхаус казино Баден-Бадена, что, как запахом гаванской сигары, пропитано роскошью. В итоге, "Укрощение строптивой" - балет в стилистике журнала Vogue, гламурный, и что важно - сексуальный. Таков и должен быть образчик "современной хореографии", если, конечно, хореограф не решает при этом теорему Ферма и не экспериментирует с повадками из мира фауны. Отметим работу Жана-Кристофа Майо и над пластикой артистов Большого театра. Есть мнение: пластика рук русских артистов балета на высоте, "поющие руки", тогда как ноги - не совсем совершенны. Жан-Кристоф Майо исправил недочет. Катарина теперь - то чувственно нежная, то аки лев рыкающая, лихо, пинком ноги в грудь, отправляет Петруччо в нокаут.

Утомленный солнцем читатель скажет: а Шекспир-то где??? И будет прав. Ибо Шекспира, собственно говоря, в спектакле и нет. Нет ренессансной Италии: сценография - лестница в форме арки и колонны, похожие на сваи, что, перемещаясь по сцене, образуют типа палаццо, типа леса, типа алькова. Нет шекспировской любви. Вместо любви - война. Война на всё время действия. Петруччо и Катарина, "два уникальных человеческих существа, которые не могут вообще выносить идею будничных, бытовых отношений", всю дорогу воюют за здоровый, полноценный секс. Жан-Кристоф Майо трактует комедию Шекспира "Укрощение строптивой" как "одну из самых сексуальных пьес", как "анализ любовных отношений между мужчиной и женщиной". Появись он с таким анализом в Париже, так засвистали бы! Гомофоб?! в Москве активисты ЛГБТ пока еще в дримлайне, сигнал на взятие Большого не поступал. Кантилену сексуальности перебивает, время от времени, гротеск. Едва оркестр вступил в плясовую "Ах вы, сени мои сени", как Петруччо в черной бурке экспрессивно так ввалился на сцену. В дребадан пьяный, подтяжки штанов свалились с плеч, рубашка торчит наружу. Битва гормонов, под парами алкоголя, заканчивается примирением. Альфа-самец не без издевки укрощает строптивую Катарину и волоком тащит в постель. Вот так, на ноте "и вечный бой, покой нам только снится" и выстроена драматургия балета "Укрощение строптивой".

Отдельная "песня" балета - музыка. Партитура из фрагментов сочинений Дмитрия Шостаковича к кинофильмам "Встречный", "Овод", "Одна", "Гамлет". Жан-Кристоф Майо услышал в этой музыке не только "гротескность, сатирическую сущность", но и "свободное дыхание, которого он (Шостакович - М.А. ) не мог позволить себе в симфониях". Таким образом, выбор музыки к балету не только символизирует победу композитора над тоталитаризмом, но и служит гарантом свободы и прав человека. Как следствие, выкрикам из зала "Браво! Брави!" не было числа. И тоже как странно Еще вчера публика, по наущению гершензонов, гнала сюжетность в балете взашей, сегодня - рукоплескание.

"Жестокий век, жестокие сердца"

В 60-70-х годах ХХ века в партере Большого театра в одном и том же ряду, на одном и том же месте появлялся время от времени один и тот же господин. Почтенных лет, со старческой сутуловатостью, одетый, по сравнению с другими, чересчур простовато. То был г-н Хаммер. Арнольд Хаммер. И вот как за Хаммером тянулся след гешефта: обмена сокровищ искусства России на паровозы, непригодные для русской зимы, так премьера "Укрощение строптивой" на Новой сцене Большого театра оставила то послевкусие дел и делишек, что обстряпываются здесь и сейчас под манящим предлогом искусства.

Фото Елены Фетисовой/Большой театр

Анастасия Белокурова

17 июля 2014 2

Культура

"Да и Да" (Россия, 2014, режиссёр - Валерия Гай Германика, в ролях - Агния Кузнецова, Александр Горчилин, Александр Виноградов, Владимир Дубосарский, Оксана Земляникова)

Юная учительница в дрэдах по имени Саша (Агния Кузнецова) правит школьные тетрадки, где экзистенциальным возгласом "Тараканы лижут раны, Аня стонет от боли" констатирует неправильное бытиё чья-то одинокая детская душа. Но преподавательница русского языка не внемлет предостережению свыше, курит сигареты назло родным и привычно чатится с незнакомцем. Персонаж под ником F5 предлагает девушке приехать в гости. "Зайдешь через окно", - пишет ей загадочный аноним, и зритель сразу догадывается, что это будет отнюдь не секретное окно в запретный сад. Прибыв по указанному адресу, Саша попадает на квартиру, где прожигает свою жизнь в бухле и разговорах о вечном замшелая тусовка художников. Незнакомец оказывается под завязку ужратым непризнанным гением, гордо называющим себя Антонин (Александр Горчилин). Учительница тут же влюбляется в неприятное созданье и уходит к нему жить. Употребляя алкоголь вместо еды, а когда запасы приходят к концу, и мочу вместо водки, Антонин в перерывах между пьянством и хамством картинно бросается к холсту и выплескивает в дар человечеству свою мрачную экспрессию. Когда после неудачной уринотерапии, "большого художника" увозят на "скорой", Саша вливает в себя бутылку водки и тоже начинает творить. Из девичьего подсознания проникают в наш мир черные птицы и серенькие волчки, богатое образами внутреннее пространство нового автора. "Говорит и показывает" - надрывается фоном группа "Пикник", выполняя для тугодумов дополнительную функцию в описаниях сложности творческого процесса. Наутро похмельная девушка продает на улице свои шедевры за пятнадцать тысяч рублей - ей нужны средства на лечение любимого алкаша. Но алкаш чудом оказывается здоров, и водочный трип вновь закольцовывается в привычный бытовой ад. Влюбленные опять посещают нехорошую квартиру, где Антонин кроет Сашу матом, клеется к развратной тетке и чуть было не становится сексуальной жертвой столь же невменяемого здоровяка. Саша понимает, что любовь-любовью, а внутренний дар художника, открытый под воздействием допинга, ей дороже.

Сенсация последнего ММКФ - на показе была спровоцирована реальная давка - новая картина ужасного ребенка российского кино уже удостоилась эпитетов, по сравнению с которыми избитая "новая искренность" кажется свежайшим ноу-хау. Громко заявленный фильм про любовь сделан продуманно, выверен до мельчайших деталей. Тридцатилетняя Германика по-прежнему играет в "девочку", у которой свои сказки, рассказанные на ночь, выбиваются изо всех сил, чтобы выглядеть очередным протестным манифестом о главном. Много мата, алкоголя, секса и прочих рычагов воздействия на аудиторию, для которых нет страшнее проблемы увольнения с работы, живописуют страшный экзотический мир творческих неудачников, рассуждающих про дегенеративное искусство, гениев и обывателей и, конечно же, о смерти. Всё это легко можно было представить себе в условных восьмидесятых. И Германика не может этого не понимать. Весь этот густо прописанный и совершенно неправдоподобный фон служит одной только цели - вызвать скандал. Делающая ставку на подчёркнутый реализм, режиссёр на этот раз попадает в ловушку собственных амбиций. Понятно, что народная поговорка "Любовь зла, полюбишь и козла" родилась не на пустом месте. Но должно же быть у этого козла хоть что-то привлекательное. Хотя скорее речь идёт о таракане из детской тетрадки и Саше, как и Ане, тоже больно. Но что заставляет декоративную носительницу дрэдов и "знатока русской словесности" мыть полы у отвратительного, никогда не бывающего трезвым, бесталанного подонка, понять решительно невозможно. Герои Германики и на этот раз вызывают ощущение малоразумных насекомых, которых неуёмная авторская рука в очередном приступе антропоморфизма пытается представить нормальными мыслящими людьми. Но "насекомые извиваются, насекомые копошатся".

Убогий подростковый мир, воспетый Германикой ранее, был убедителен, потому что каким-то парадоксальным образом автор умудрилась находиться в теме. Здесь же экран плавится от пёстрых игр в режиссёра режиссёровича, вольно резвящегося на территории, о которой Германика имеет крайне умозрительное представление. Стремление сделать и без того некрасочный мир еще более отвратным происходит из того же детского желания шокировать. Шокировать и, значит, победить. Про мочепойцу после показа не написал только ленивый. Но как говорил один из героев Дюма: "От такого зрелища убежишь". И бегут ведь.