Чтение онлайн

"Не говори никому, / То, что ты знаешь, забудь, / Птицу, старуху, тюрьму / Или еще что-нибудь..."

Он решил измениться, забыть старые стихи, старую жизнь. "А я вообще отличаю писателей, у которых было хорошее детство, от тех, кто родился в бараке с ощущением безотцовщины, волчьего вгрызания в жизнь, вечной борьбы. Это сразу прочитывается... и для меня невыносимо".

Он бунтовал против своей же собственной жизни, он даже невзлюбил свой собственный день рождения 8 марта 1938 года: и год не тот, и день не тот. Может быть, в нем, более, чем в ком-то другом из поколения "детей 1937 года", в его судьбе, в его творчестве, в его одиночестве, в его "убогости", сказалась дата его рождения.

Со временем он стал последовательно отрицать свое Отечество:

У, татарская Русь,

самодурство да барство!

Я ли спицей сорвусь

с колеса государства?

На сегодня борьба Чухонцева, традиционалиста и почвенника, с Чухонцевым, последователем Чаадаева и Печерина, стремящимся стать "чужим" для самой России с немалыми потерями закончилась, на мой взгляд, в пользу первого.

Чему свидетельство — его, пожалуй, лучшая книга стихов, любовно подобранная и вышедшая к его шестидесятилетию. "Пробегающий пейзаж". Это — его избранное. Там он представлен во всей полноте — и в простой своей любви посадского бытия, и в период бунта и ожесточения, и в надломленности поздней поэзии, нынче перешедшей в жанр молчания.

И во всех трех ипостасях его поэзия удостоверяет своеобразие русской культуры, своеобразие времени и поколения.

"ПРОСТИ МНЕ, РОДНАЯ СТРАНА, ЗА ТО, ЧТО ТЫ ТАК НЕНАВИСТНА..."

Опаснейший соблазн русской интеллигенции — путь Чаадаева, путь Печерина — близость к католичеству Вячеслава Иванова. Как тянет образованнейших русских литераторов на эту красиво оформленную гранитную дорожку. Ушел в католичество сверстник Чухонцева Венедикт Ерофеев, заигрывал с католичеством Сергей Аверинцев, не избежали этого соблазна по-разному и Андрей Битов, и Олег Чухонцев. И надо четко отделить этот соблазн, это искушение от борьбы с властью, от противостояния советскому режиму. В конце концов и режим этот возник из такого же соблазна интеллигенции западным марксизмом, а не из Аввакумовских глубин.

Нет, подобный соблазн глубже, проглядывает во всех столетиях — соблазн крайнего индивидуализма, утверждения своей личности, обособления своего суверенитета. Сам же Олег Чухонцев пишет о Варламе Шаламове: "Шаламову как сильной неординарной личности, безусловно, необходимо было осознать свой суверенитет... Конечно, Шаламов мог бы ограничиться внутрицерковным мятежом, став, допустим, протестантом. Но он пошел еще дальше — к полному разрыву с религией.

Даже борясь со своей русскостью, Чухонцев чисто по-русски идет к радикальным максималистским формам протеста.

Пожалуйста, проклинай режим и советских вождей, но зачем же протест переносить на понятие Родины, Отечества?

Я не хочу вникать в мотивы недовольства власти стихотворением Чухонцева "Повествование о Курбском". Вполне допускаю, что правы те, кто говорит, что никто бы не заметил этой публикации, мало ли у нас Ивана Грозного ругали в годы оттепели, но по чистой случайности в это же время, в 1968 году, сбежал в США литературовед Аркадий Белинков.

И, кстати, не соглашусь, когда за эти стихи Олега Чухонцева зачисляли в пособники власовцам. Нет, я уже десять лет занимаюсь второй эмиграцией и скажу, что вся печать власовцев по отношению к понятиям Руси, России, Отечества, Родины никаких упреков не позволяла, даже в силу своей пропагандистской концепции в ходу была чисто русская патриотическая риторика. Власовцев призывали сражаться за национальную Россию, за Отечество, которое надо было избавить от "жидов и комиссаров".

Нет, это не ситуация гражданской войны, или власовцев, не противостояние режиму, как противостояли, скажем, Леонид Бородин или Юрий Галансков. Это вечный, из столетия в столетие, искус интеллигенции против самой русской "болотной хляби", против "деревянного отечества", протест "я" против "мы", личностного против общественного.

Искушает многих интеллигентов этот чужой "промельк", очаровывает наших эстетов:

И над хмурой страной,

над равниной повальной —

промельк жизни иной

вспыхнет в памяти дальней...

Неистребимо желание ощутить себя неким затерявшимся в Руси европейцем. И только такого европеизированного Чухонцева воспевает сама, не устоявшая перед подобным искусом Наталья Иванова:

"Англизированность. Если хотите, подчеркнутая европейскость облика. Интеллектуал. Никак не "русский интеллигент" с водочно-сигаретным сидением на полуночных московских кухнях. Твидовый, как бы старомодный пиджак, мягкий свитер под горло, клетчатая кепка..."

Ах, какая очаровательная нерусскость, какой извините, лакейский взгляд, будто это не русский критик, а Яшка пишет, слуга из чеховской пьесы "Вишневый сад". Неужели, Олег Григорьевич, и вы сами так себя ощущаете, презирая понятие "русский интеллигент". У меня самого несколько твидовых пиджаков, один даже прямо в Оксфорде купил, а кепку клетчатую приобрел в Ирландии, но, ей-Богу, англизироваться не собираюсь, так же, как мои английские друзья, профессора и журналисты, не собираются русифицироваться. Да и самим английским интеллектуалам в русских интереснее видеть русское, национальное начало, о чем мне говорил крупнейший славист Англии Джефри Хоскинг.

Увы, какая-то перемена, раздвоенность в Чухонцеве произошли. И существенная, в чем-то Н.Иванова права.

В лучших стихах для него посадский дом-изба была всем миром, не он куда-то уезжал, что-то бросал, покидал, а в сам его дом вмещались все времена и все культуры:

Этот дом для меня этот двор, этот сад-огород

как Эгейское море, наверно, и Крит для Гомера:

колыбель, и очаг, и судьба, и последний оплот,

переплывает в шторм на обглоданных веслах триера.

И вдруг произошла перемена координат. Отказ от понятия Большой Родины, от любой державности, имперскости. Не на борьбу с тиранством зовет поэт, а на измену: "Чем же, как не изменой, воздать за тиранство?".

Ну что же это тоже привычная судьба иных русских: "уповать на чужбину..."

Не случайно в книге избранных стихов вслед за "Повествованием о Курбском" и "Кончиной Ивана" идет "Чаадаев на Басманной". Впал в искушение. Сегодня об этом даже как-то не принято писать — еще бы поэт пострадал, лишь в 38 лет издал первую тонюсенькую книжку стихов, вся судьба пошла по-иному.