Чтение онлайн

Увы, формат газеты не позволяет представить все произведения "Манифесты", весь этот диалог художника с пространством, весь этот "брак современного искусства и прогрессивного мышления". Поверьте, среди галереи русских царей и императоров, полотен Рембрандта, фресок Джотто есть что исследовать, на что взглянуть и не обернуться в медузу Горгону. "Имажинарий" биеннале столь изощрен, "этическое столь погружено в поэтическое", что трудно не упомянуть вскользь "Подвала" Эрика ванн Лисхаута. Полгода художник просидел в подвалах Эрмитажа, снял на "цифру" каждый день своей подвальной жизни и вытащил её на свет Божий, "не по децки" обрамив аркой из бумаги типа переход штаба и приклеив на стены коллажи из Путина, эрмитажных котов, "пуссек"; ор стоит в подвале децибельный. Значит такая инсталляция следующее: до революции эрмитажные коты жировали, "в советский период финансовое положение страны изменилось и средства на содержание дворцовых стражей решено было не выделять". Искусство требует жертв, современное искусство - не исключение. Пришлось полотна Матисса убрать со стены, чтобы повестить на их месте работы Марлена Дюма, серию портретов знаменитых гомосексуалистов.

"Эта выставка слишком тонкая для русской художественной общественности, она слишком субтильная и слишком про искусство. У нас же все привыкли к скандалу, к медиальности", а здесь "поэтически сложные решения" - заключение Виктора Мизиано, эстета, любителя покоя, хорошего вина, орехового мороженого. Это он встал на защиту публичной рубки икон Тер-Оганяном, это он участвовал в проекте Interpol, российско-шведской выставке, во время которой Олег Кулик цепным псом бросался на людей и покусал одного до крови; это он подписал письмо в защиту организаторов выставки в Сахаровском центре "Осторожно, религия!". Условия необходимые и достаточные, чтобы Виктор Мизиано в кресле председателя фонда "Манифеста" пил вино, ел ореховое мороженое под оливами bella Италии. Видный теоретик современного искусства.

Джозеф Най-младший, профессор Гарвардского университета, автор концепции "мягкой силы", рассматривал массовую культуру в качестве инструмента политического и общественного влияния. Произведения искусства транслируют это влияние с наибольшим эффектом, поскольку содержат в себе подсознательные образы и информационные послания.

"Манифеста" - проект 1989 года. Политической задачей биеннале называли "культурное объединение двух Европ: бывшего коммунистического и западного блоков". С Петербургом "Манифеста" впервые вырвалась за пределы Европейского Союза. Тех двух Европ, которыми биеннале интересовалась 20 лет назад,уже не существует.

***

"Манифеста 10" не первая и не последняя биеннале современного искусства в России. Внимания достоин разве что прорыв. Демонстрация искусства - на которое жалуются дворники европейских стран: выбросят его, как мусор, на свалку, а потом возвращай - проходит в Эрмитаже, в год 250-летия хранилища сокровищ. История учит тому, что ничему не учит. И современное искусство, с претензией на новую сакральность, эксгумирует всё тот же новояз. Ида Авербах в работе "От преступления к труду" (1936 год) говорит о "скверном людском материале", Екатерина Деготь в статье о "Манифесте 10" (2014 год) - о "человеческом сырье": 

"Хотя "Манифеста" только один раз проходила в стране бывшего коммунистического лагеря, она является детищем 1989 года, когда были открыты одновременно новые рынки и новые залежи разнообразного, в том числе культурного и человеческого сырья ".

Парадоксально, но факт. Все те же "совки" в ермолках всё тех же "коммуняк" продолжают экспортировать в страну русского авангарда - "трансгрессивный эстетический жест".

На фото: Томас Хиршхорн, "Срез". Инсталляция представлена как "метафора истории с атрибутами обычной петербургской квартиры"

Евгений Сидоров

14 августа 2014 0

Культура

Даниэль ПЕННАК. "Дневник одного тела".
– М.: Эксмо, 2014, 410 с.

Говорить о том, что же представляет собой "Index Librorum: интеллектуальная проза для избранных", новая серия издательство "Эксмо", пока еще рано - книг вышло мало, авторский ряд неоднородный: неизданный у нас доселе Томас Пинчон и относительно свежий Том Вульф соседствует с молодыми российскими авторами (и надо признаться - если серия пойдет ко дну, то наверняка благодаря им).

"Дневник одного тела", последний на сегодняшний день роман известного французского писателя Даниэля Пеннака, представляет особый интерес хотя бы потому, что в России Пеннак известен, прежде всего, как автор детских книг и книг о детях. А между тем - живой классик французской литературы, и вошел в нее он все же не детскими книгами.

"Каждый предмет - это прежде всего - предмет интереса. Значит, мое тело тоже предмет интереса"

Собственно, в названии отражена вся суть - книга эта - действительно дневник, который ведет человек, фиксируя свое Я, свое время, да и вообще все, через свое тело. Диапазон: 12 лет, 11 месяцев, 18 дней - 87 лет, 19 дней. От первого страха до последнего вздоха. Отец передает дочери дневник - от поколения, где тело непознано и требовало раскрытия, к поколению, где тело повсеместно, демонстративно и лишено всякой загадки.

"Что же касается врачейнаших, сегодняшних то тут все просто: они до тела уже не дотрагиваются. Оно стало для них чем-то вроде клеточного пазла: его просвечивают рентгеном, делают ему эхографию, сканируют, исследуют - тело биологическое, молекулярное, чуть ли не антителоСвой дневник я писал о другом теле - о нашем спутнике, о машине, благодаря которой мы существуемречь идет не о трактате по физиологии, а о моем сокровенном, о неком тайнике души, который во многих отношениях мы воспринимаем как нечто самое обыденное".

Книга получилась невероятно физиологичной - описаны все аспекты тела, все процессы, все сюрпризы, какие только возможны, и описаны по-французски сочно - без мещанской скромности, но и без чрезмерной выпуклости. Описано как есть - то полип в носу оторвется, то пещеристое тело не вовремя набухнет, да и результаты детского эксперимента по пробуждению ото сна воздействием на все органы чувств разом превзошли все ожидания (а ведь наверняка все задумывались о том, что же произойдет).

Но все это фон, или даже зеркало, в котором отражается время - слюна, которой в книге хватает, ярче всего проявляет себя в плевке вишиста в лицо бывшего школьного товарища, а если что и есть отвратительного в теле для главного героя, так это вариант единого тела марширующих перед ним "бошей"

Но и это, пожалуй, не главное. Переход от ребенка к подростку вполне четкий и простой - появление тайны:

"Вы вырастаете, и ваши сокровенные места становятся неизвестны самым близким людям, тем, кто знает вас лучше всех. Все становится тайным. А потом вы умираете, и все снова становится явным. Когда папа умер, его обмывала Виолетт".

Следующий переход не сложнее - познать чужую тайну:

"Сюзанна уехала обратно к себе в Квебек. Войны заканчиваются для всех. Мы достойно отметили разлуку: царапина на правой щеке. След укуса на мочке левого уха"

А вот определить переход от зрелости к старости уже не так просто. Дети? Очки? Внук? Похороны внука? 50 лет? 55 лет?

"Некоторые перемены в нашем теле наводят меня на мысль об улицах, по которым мы ходим годами. В один прекрасный день вдруг закрывается какой-то магазин, вывеску снимаюти ты не можешь вспомнить, что же там было раньше, всего неделю назад"

Наверное, секрет в том, что читатель сам определят тот момент, когда герой становится старым, исходя из своего собственного возраста и ощущений своего тела.