Чтение онлайн

Ельцин "азикам" поначалу нравился. В августе 91-го они ящиками таскали митингующим демократам водку, чтобы толпа дружней и громче скандировала "Бо-рис, бо-рись!" Потом обстановка изменилась. Появились десантники, омоновцы с автоматами и ротвейлерами, вынюхивающими наркоту. Все чаще звучали в окрестностях рынка выстрелы, крики: "Всем на пол! Руки за голову!" Перепуганных "азиков" гнали толпами на грязный пустырь и там укладывали штабелями, отбирая все мало-мальски ценное. У красавицы Леночки из Молдавии, которая ходила у них по очереди "в женах", горели восторгом глаза — наконец-то ее мучители тоже бесконечно унижены! Умом я ее понимала, но зрелище валяющихся в грязи людей, среди которых было немало пожилых, было невыносимым.

"Я считался в семье последним балбесом,— поведал мне как-то Мамед-бакинец,— у нас кто из Цека, кто научный работник. Студенты, учителя, врачи... Отец сказал: "Ты, Мамед, самый в семье никчемный, второгодник. Отправляйся в Москву торговать розами, раз ни на что путное не годен". А теперь все они безработные, не вышлю баксов — голодают. Скажи, ты вон тоже университет заканчивала — что происходит?" В октябре 93-го никто уже не закупал ельцинистам водку. Я отнесла защитникам "Белого дома" недельную выручку и охапку бордовых гвоздик — "азики" уступили за полцены "для депутатов". Потом приходили какие-то охрипшие, простуженные женщины — собирали цветы для погибших защитников.

Покупателей становилось все меньше. Я поджидала их, закутавшись в вязаный козий платок, и писала "Дремучие двери". Книга близилась к концу, когда рынок закрыли на ремонт, а новый хозяин объявил, что надо сразу внести шесть миллионов вступительных плюс ежедневные сто двадцать тысяч. Остаться в прибыли можно было, лишь перейдя на розы, закупая на фирмах "голландию" и покончив со свободным временем. То есть, зарабатывая на издание книги, я лишалась возможности ее дописать.

Пришлось переключиться на "несанкционированную торговлю", то есть на вокзал. Означало это вечную беготню с неподъемными ведрами от "ментов" всех мастей — омоновцев, муниципалов, патруля — до сих пор толком не разобралась. Одни охраняли вокзал и требовали, чтобы мы не переходили за белую черту к тротуару. Другие охраняли проезжую часть и гнали нас в противоположную сторону. Третьи блюли интересы легального цветочного базарчика перекупщиков при вокзале, который "горел", потому что цены у нас, "дачников", были значительно ниже, и простой народ "пасся" именно в несанкционированной зоне. Нужно было все время держаться возле белой черты вдоль тротуара и делать шаг то вперед, то назад в зависимости от ситуации. Иногда собирали по двадцатке неизвестно кому, иногда приезжало "начальство",— тут нам просто приказывали "сгинуть" во избежание тяжелых последствий, и приходилось метаться с ведрами по проезжей части, в буквальном смысле рискуя жизнью: не только своей и покупателей, но и пассажиров проносящихся мимо машин. Тут же на коленке вязали букеты: на свадьбы, дни рождения и — все чаще — на похороны. Время от времени кто-то выбывал из борьбы, но на место бабки вставала в строй дочь или невестка. Отступать было некуда — за этими ведрами укрывались от нищеты целые семьи с неотложными стройками и ремонтами, зубными протезами, операциями и прочей бытовухой, а главное — "генофонд", который надо было хорошо кормить, одевать, учить в гимназиях и колледжах. Ну и плюс всевозможные безработные родичи, заболевшие или вдруг ставшие "иностранцами". О собственных болячках уже никто не думал. Сунешь под язык таблетку — и порядок. На войне как на войне.

"Генофонд" подрастал свирепым и хищным. Иногда они подходили к матерям и бабкам — хорошо упакованные, длинноногие, холеные, с жесткой улыбочкой уголком рта. Стрельнут сотню-другую, а то и полностью карман опустошат на какие-нибудь "шузы" и гордо удаляются. Бабок своих генофонд стыдился,— мол, уж мы-то пойдем другим путем, будем, как эти, в "мерсах", чьим телкам корзины с фиалками на дом возят... Тоже всех потрясем. А не выйдет — держитесь, приватизаторы! Выпустят джинна из бутылки — мало не покажется. "Что же делать?— размышляла я над извечным нашим вопросом, сидя на перевернутом ведре в забитой людьми электричке.— Социальная революция? Место одних вампиров займут другие — вампиризм заразен. Вон как они сбрасывают овечьи шкурки, наши избранники, едва отведав власти".

Но нельзя и покорно подставлять упырям шею — свою еще куда ни шло, но вот ближних и дальних... В христианстве вообще нет "дальних" — кто нуждается в твоей помощи, тот и "ближний". Все вокруг воем воют, олигархи грызутся из-за остатков "всенародного достояния" уже в открытую, поговаривают об Антихристе, когда придется православным "в горы бежать", а в горах — чеченцы. Вспоминались грозные слова из Евангельского "Откровения": "Выйди от нее (Вавилонской блудницы.— Ю.И. ), народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее". "И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, ибо их товаров уже никто не покупает. Товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и ТЕЛ И ДУШ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ, ...ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим введны в заблуждение все народы. И в нем (в Вавилоне.— Ю.И. ) найдена кровь пророков и святых и ВСЕХ УБИТЫХ НА ЗЕМЛЕ".

"Терпи и спасай себя"?.. Но перспектива обеспечить персональную шлюпку на гибнущем "Титанике" не только не вдохновляла, но и представлялась кощунственной. Я все более приходила к убеждению, что "спасаться" означает именно "спасать", что во взаимном спасении — суть новозаветной заповеди Любви. "Несите тяготы друг друга, и так исполните закон Христов". Здесь и расшифровка повеления: "Иди за Мной". Только сам Спаситель — свершение в вечности, а мы — Его воины во времени. От Православия ли идея "приватного спасения"? Даже отцы-пустынники спасались огненной молитвой за ВЕСЬ погибающий мир. И уж никак не от Православия злорадное: "Пусть пьют мою кровь — зато в аду будут гореть". Разве их, "касты проклятой" (сталинское определение номенклатуры), обезумевших бывших наших братьев и товарищей, не жаль?

Итак, "спасай", и одновременно "выйди",— размышляла я.— Как это совместить? Где он, заветный золотой ключик спасения для всех "наших"? Я не смогла бы четко сформулировать это понятие: "наши". Во всяком случае, не местожительство, не национальность или вероисповедание, не социальное положение все определяют, а некий внутренний вектор в человеке,направленный не к себе (вампиры), не от себя (пофигисты), не на самоуничтожение (доноры-мазохисты), а куда-то во всеохватные нездешние сферы, выраженные на грешной земле одной понятной на всех языках фразой: "С ним можно пойти в разведку". Такой сопричастен Небу и лежа в грязи. Именно он, а не добропорядочные сердобольные прохожие, при криках "Пожар!" выскочит из своей лужи, бросится в огонь — спасать. И неважно, звать его Иваном, Султаном или Джоном, который вдруг из своих комфортных Штатов сбежит врачом в африканский лепрозорий. Или, нажив миллионы баксов, экспроприирует сам себя, отдаст все за "святую свободу". "Наши", которые рано или поздно всегда понимают, что они "от Неба", а не от жадной похотливой обезьяны. Которым завещал сам Спаситель в молитве "Отче наш" просить о Царстве. О том, чтобы Царство пришло на землю: "Да будет Воля Твоя на земле, как на небе". Значит, неправда, что здесь оно невозможно — именно на земле начинается оно для тех, кто его призывает. "Отец НАШ", а не "мой"!— учил Сын обращаться к Небу.

"Хлеб наш насущный дай нам на сегодняшний день". То есть самое необходимое для осуществления ПРИЗВАНИЯ, ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ — какие замечательные, исполненные глубинного смысла слова! То, ради чего ты из небытия ПРИЗВАН на землю. "И остави нам долги наши, как и мы оставляем нашим должникам". Это не просто узко понимаемое прощение обид. Наши ДОЛГИ перед Небом — дарованные нам свыше таланты, здоровье, личное время, сама жизнь. А наши "должники" — те, кому мы этими талантами послужили. Но поскольку богочеловечество ("наши") должно быть едино и представлять собой живое целое, то и жить и развиваться оно должно по принципу взаимного прощения "долгов", получая друг от друга все необходимое для жизни, а от Целого — саму Жизнь. Так сердце должно капиллярам, легким, печени, селезенке и прочим органам, но расплачивается с ними не купюрами, а лишь добросовестной, при необходимости — и самоотверженной работой на всех. Не в этом ли сугубо практический смысл заповеди: "Возлюби ближнего, как самого себя"? Потому что чье-то страдание, голод, невозможность осуществить свое ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ в общем животворении, в сложном организме Целого, означают угрозу гибели и для тебя самого. А поскольку мы "по образу и подобию", то есть "сотворцы Творцу", то и призваны "творить жизнь" в земном масштабе. Но всякое "жизнетворение" предполагает взаимосогласованность, взаимовостребованность и взаимопомощь всех составляющих живое Целое. Иначе — раздрай, хаос и умирание. Всякие там бородавки, тромбы, не говоря уже о чудовищно разросшихся опухолях, отбирают постепенно соки у жизненно важных органов и заставляют их служить своей алчности и распутству, порождая все новые метастазы. Величайшая трагедия и причина многих наших несчастий (почитателей "лежащего во зле мира", вполне довольных "пиром во время чумы", я не имею в виду),— не столько в каких-то вражеских кознях (хотя безусловно, не без них), сколько именно в нашей разобщенности, взаимной невостребованности и в потугах самоутвердиться вне Целого, а то и против него. Не могут существовать сами по себе ни сердце, ни печень, ни даже голова, как бы умна и совершенна она ни была. Это относится и к отдельным нациям. На языке верующих такое "супротивное" самоутверждение называется "самостью", то есть пребыванием вне замысла Творца о едином богочеловечестве.

Так в прокуренном тамбуре подмосковной электрички, среди чьих-то тюков и устало переминающихся ног рождался проект Изании — союза тех, кто "через головы олигархов и правительств" протягивают друг другу руки в твердой решимости жить по Закону Неба, Закону Жизни, которым восхищался Кант и о котором писал Пушкин, обращаясь к земным владыкам: "Но вечный выше вас Закон". Исповедники Закона Неба — независимо от местожительства, национальности, вероисповедания и социальной принадлежности. Там нет ни границ, "ни еллина, ни иудея", ни бомжей и олигархов, ни партийных и беспартийных. Люди взаимно освободятся от унизительной суеты и бытовухи, помогая друг другу "раскрутиться" в духовно-творческом потенциале, в призвании. В "образе и замысле Творца" — для верующих.

На первом этапе ("Хлеб насущный") это будет система автономного жизнеобеспечения, где пойдут в ход все резервы: пустующие земельные участки, неотремонтированные квартиры, дома, транспорт, бытовая техника, простаивающие золотые головы и руки, убиваемое ныне бесценное время жизни. Свои врачи и клиники, строители и жилые дома, свои учителя, детские сады и группы продленного дня. Свои банки — вроде касс взаимопомощи. Свои столовые, куда "наши" земледельцы будут поставлять напрямую продукты на нашем транспорте безо всяких "накруток", тромбов и опухолей. Каждый будет делать работу, которую умеет и любит, получая соответственно от других недостающее.