Чтение онлайн

— Вы хотите сказать...— Белосельцев чувствовал, как в его голове из-за темного горизонта восходит светило, окруженное туманной зарей,— Хотите сказать, что существует тайная организация?... Что все вы находитесь в связке?.. Действует заложенная в прежнее время сеть?.. Что Суахили был главой организации?..

Гречишников приподнялся. На его розовом, разгоряченном лице появились белые пятна, словно на них нажали пальцами и выдавили кровь. Лоб был розовый, а переносица белой, твердой, будто обмороженной. Щеки розовели, покрытые едва заметной сетью склеротических капилляров, а скулы и желваки оставались белые, цвета биллиардного шара. Подбородок розовел и дышал, но на его окончании белел твердый, вырезанный из кости набалдашник.

— Мы покинули здание на Лубянке, куда устремились предатели и мерзавцы,— рылись в наших архивах, ворошили наши досье, уселись в наших кабинетах. Мы разошлись, чтобы снова сойтись. Суахили стал центром и мозгом Союза. Наши люди сохранились в армии, в милиции, во всех спецслужбах. В крупнейших банках и министерствах, в общественных организациях и заведениях культуры мы присутствуем незримо, на вторых ролях. Мы — в церкви, в международных организациях, в Кремле, в Администрации президента, во всех, даже самых маленьких, политических партиях. За каждым видным политиком, удачливым бизнесменом, ярким журналистом стоит наш человек. Все они думают, что самостоятельны, неповторимы, виртуозны. Разыгрывают головокружительные комбинации, ослепительные политические спектакли, ходят на демонстрации, хоронят царей, устраивают теле-шоу. Но в каждой их инициативе, в строительстве храма или боевой операции, в назначении на министерский пост или скандальной отставке тайно присутствует наша воля, наш умысел. Они могут враждовать между собой, готовить друг на друга компромат, заказывать "киллеров", но мы всегда дружны и неразрывны...— Гречишников посмотрел на Буравкова и Копейко, принадлежавших к двум беспощадно воюющим кланам, готовым уничтожить друг друга. Оба сидели рядом. Их локти касались. У обоих в белоснежных манжетах были одинаковые малахитовые запонки.

— Цель?— спросил Белосельцев отрешенно, почти не интересуясь ответом.

— Воссоздание государства... В полном объеме... Территориальная целостность... От Кушки до Полюса, от Бреста до Владивостока... Сохранение народа и восстановление численности населения... Соединение разорванных евразийских коммуникаций, промышленных потенциалов, ресурсов нефти, урана, полиметаллов... Мы используем потенциалы развития, накопленные Советским Союзом, благо все секреты науки, военной индустрии и энергетики находятся в наших руках... Страна вернет себе будущее, но уже без прогнившей партии, предавшей народ, без гнилой бюрократии и либеральной извращенной интеллигенции...— Гречишников презрительно оттопырил нижнюю губу, которая тут же стала белой, бескровной, подпирая собой румяную, верхнюю. — Мы это сделаем без народного бунта, не повторяя романтический и кровавый спектакль, устроенный у "Останкино" и Дома Советов Анпиловым и Макашовым, после которого три дня выносили трупы и сжигали их в крематориях, а ОМОН, накачавшись дареной водкой, насиловал пленных студенток и протыкал шомполами барабанные перепонки баррикадникам... И конечно же, мы не пойдем на военный переворот Рохлина или вашего друга Ивлева, который неизбежно столкнет лоб в лоб боевые дивизии, и на всей территории начнутся бои, переходящие во Вторую Гражданскую с ядерными взрывами в Воронеже, Твери, Петербурге... Генерал Авдеев разработал иную стратегию. Иной метод. Иной стратегический план... Если ты согласен стать частью плана, войти в наш Союз, работать с нами во имя Родины... Ты согласен? — оранжевые глазки Гречишникова сверлили его. Мочки его ушей горели, как прозрачные китайские фонарики, а верхние хрящи были мертвенно-белые, отмороженные, и их можно было с хрустом отломить. — Согласен вступить в Союз?..

— Да,— тихо ответил Белосельцев.

— Отлично!... Еще один товарищ вернулся!... Выпьем за наш Союз!...

Они поднялись и чокнулись, проливая водку на скатерть. Задохнулись от горечи. Буравков прикоснулся манжетой к обожженным губам, оставив на ней влажный след. Копейко с силой поставил рюмку на стол, так что пламя свечи колыхнулось, почти лизнув фотографию.

— Ну что ж, как это водится в подобных случаях, совершим обряд посвящения,— Гречишников приобнял Белосельцева, легонько подвигая его к дверям. — Совершим небольшую прогулку...— и они на кристаллическом лифте, мимо молчаливой охраны вышли на Красную площадь, где их поджидал "мерседес"...

Они оставили в стороне Садовое кольцо, напоминавшее сеть, туго набитую рыбой. Взлетели на Крымский мост, словно их подкинуло катапультой. Коснулись на мгновение Якиманки с белыми хоромами Министерства Внутренних Дел. Подкатили к Дому художника на Крымском валу. Пустынное здание, у которого они остановились и вышли, породило у Белосельцева печальную и сладостную тревогу. Там, в прохладных безлюдных залах, в тихом свете, висели любимые картины. Красный конь с золотым наездником в лазурном озере — Петрова-Водкина. Ночная, маслянисто-черная Москва с желтыми, лимонными фонарями,— Лентулова. Сине-зеленые осенние сады, отягченные райскими плодами, к которым тянутся оранжевые женские руки,— Гончаровой. И среди этих картин его любимая, с босыми стопами, переступает по теплым половицам, подзывает его к портрету прелестной женщины в утреннем убранстве, перед серебряным зеркалом, среди туалетных флаконов, булавок и гребней.

Гречишников, Буравков и Копейко повели его мимо здания, в глубину древесной аллеи, твердым тяжелым шагом знающих свою цель людей...

Бронзовый Дзержинский, на высоком цоколе, под густой листвой, стоял, почти доставая головой ветвей, в военной шинели, истовый, гордо выкатив грудь, как выкатывают ее перед расстрелом поставленные к стенке, презревшие смерть солдаты. Цоколь, с которым сливалась похожая на колокол шинель, был в следах глумлений, в остатках краски, в кляксах и сквернословиях тех, что десятилетие назад сопровождали свержение памятника. На позеленелой бронзе хранился оттиск столкновения, когда Корабль Красной Империи ударился о подводный айсберг и пошел ко дну, а бронзовая статуя на носу корабля, окисленная, сорванная, смятая бурей, была выброшена на тихий московский пустырь, под осенние деревья.

Белосельцев всматривался в полустертые хуления, в испачканный и оскверненный щит и меч, привинченные к постаменту. И среди оскорблений, заборных надписей, шмотков спекшейся краски, в отверстие от вырванных болтов была вставлена живая красная роза...

Казалось, скульптор, сотворивший памятник, готовил его не для парадной торжественной площади, где он величаво красовался долгие годы, а, предчувствуя его грядущую судьбу, надругательство над ним и глумление, создавал его для нынешних дней, для позорного плена, нескончаемого посрамления среди стороживших его злобных уродцев и карликов. Памятник стоял, облитый нечистотами. Был заточен в тюрьму. Черные стволы казались огромной клетью. Великая страна была убита, четвертована, похоронена тут же, на зеленой луговине. И он был обречен на пытку созерцать это кладбище. Кругом торжествовали отвратительные отродья, вращалось в Парке Культуры Колесо смеха, как инструмент истязания. А он стоял, истерзанный, измученный и несломленный, выгнув грудь, строго и истово глядя позеленелыми от кислотных дождей глазами...

Белосельцеву казалось, памятник был рад их появлению. Благодарен их тайному визиту. От памятника исходило едва ощутимое тепло, словно под металлическим литьем оставалась живая, неостывшая плоть. Он был свергнутым божеством, сброшенным с расколотого, оскверненного алтаря. И они, четверо, явившиеся к нему, были его тайными жрецами, верными служителями, хранящими заветы и заповеди отвергнутой религии.

— Мы вернем тебя на площадь... Поставим на законное место... И те, кто пачкал тебя, подвешивал в петле, повезут тебя обратно на своих горбах... Впряжем их в платформу, и они с надутыми пупками и выпавшими грыжами повезут тебя на Лубянку...

1 u="u605.54.spylog.com";d=document;nv=navigator;na=nv.appName;p=1; bv=Math.round(parseFloat(nv.appVersion)*100); n=(na.substring(0,2)=="Mi")?0:1;rn=Math.random; z="p="+p+"[?]y=""; y+=" "; y+="

"; y+=" 21 "; d.write(y); if(!n) { d.write(" "+"!--"); } //--

22

RODEX GROUP. Мы предлагаем: продажа коттеджей у шоссе 23 по каталогу. Заказ.

Александр ПРОХАНОВ. Михаил Петрович, как вы расцениваете возможность существования "большого проекта" советских спецслужб, подобного тому, который был описан вами в нашумевшей "Операции "Голгофа"? И как соотносится с этим вероятным проектом возвышение Путина?

Михаил ЛЮБИМОВ. Александр Андреевич, я, как и вы, вырос в советском обществе, а потому был изначально предрасположен к атмосфере больших проектов и больших побед. И когда поступал на работу в КГБ, внутренне готовил себя к любым испытаниям во имя Родины. На самом деле все эти "большие проекты" оказывались банальной болтовней ради достижения каких-то личных или групповых интересов. Вот, например, недавняя доктрина информационной безопасности России. Чем не "большой проект"? Такие проекты наши ребята могли сотнями делать. Да что говорить, если самое главное в государстве — само государство — наши спецслужбы проморгали, и не только наши: и ЦРУ проморгало, и прочие. Почему так получилось? Потому что объективная информация о внутреннем положении в СССР, в национальных республиках была неугодна наверху. И ее подгоняли под вкусы политического руководства. Не буду ссылаться на эпизод, связанный с началом Великой Отечественной войны, припомню случай из собственной практики. Когда я исполнял обязанности начальника нашего английского отдела, мне понравилась статья крупного антисоветчика Файншоу. Он анализировал ситуацию в нашем Политбюро, очень интересно описывал отношения Андропова и Суслова и так далее. Я приказал перевести эту статью и отнес ее Крючкову. Мол, Владимир Александрович, неплохо бы дать информацию Юрию Владимировичу. Он посмотрел и говорит: "Да, пожалуй". Через пару недель я забираю у него бумаги, там лежит и этот перевод с резолюцией Андропова "Уничтожить!" Теперь-то я понимаю Андропова: как он этот перевод мог представить на Политбюро? Вот, дескать, товарищи, что наши враги о нас пишут? Да он в таком случае сам бы, наверное, выглядел врагом. Что же касается "заговоров"… Конечно, моделировать их на бумаге в процессе художественного творчества чрезвычайно интересно. Но я пришел к выводу, что история, политика, вся наша жизнь движутся не по каким-то законам, а случайно. Какие-то массы случайностей наворачиваются друг на друга, превращаются в огромную глыбу, и что-то внезапно меняется.