Чтение онлайн

А славное было время, когда вырастал Бондаренко, и странное, гульливое, застольное, но и застойное, когда душа, безотзывная, страдала, ибо до наших мечтаний и раздумий никому не было дела. Помнится, мы уже в седую бороду оделись, а нас все водили в коротких штанишках с лямкою через плечо, совали леденец и с каким-то старческим садизмом называли молодыми. Государство, упорно гонясь за Америкой, строя рай на земле, уже заболело сапою, захлебывалось пеною, но все догоняло свою собственную тускнеющую тень, задыхаясь и припадая на слабеющие колени. Старцы Союза не могли понять, что нельзя никого догонять, ибо до времени истратишь силы и сердце; нация должна, несмотря на лукавость мира сего, идти вперед ровно и неспешно, ибо путь впереди долгий, почасту оборачиваясь назад, не боясь сломать шею, и сверять дорогу, — не сблудили ли, не утратили ли себя истинную и выстраданную?

И вот дети войны, еще полные сил и разумения, были отправлены за штат: пейте-ешьте, ребятки, но не дерзайте, не лезьте в политику, в народ, в дух и душу. Свежую кровь не подпускали к затхлой старческой. Есть выражение: "Все под Богом!" Воистину, все под Богом, но кроме тех, кто под сатаною. И вот сатана подбирал себе маршевые роты, кропотливо готовил измену, заговор, беда стучала в родные ворота, а сорокалетних русских всюду отпихивали от государственного кормила. Вот почему и не занравился Бондаренко власть имущим, всем этим "щехлебателям", что плотно столпились у "общака": они почуяли вертким умом, что сорокалетние, которых собирает в дружину назойливый критик, могут, обнахалившись, оттолкнуть нахлебников от кормилки. А зря, ибо мы просили не пойла, а воздуха. Воздуха не хватало! Нам было душно, тяжко дышать, словно бы напрочь отсадили легкое, зашив через край суровой ниткою...

Пожалуй, лишь Юрий Бондарев понял опасность от тех сквозняков, что загуляли вдруг по Союзу; Горбачев пооткрывал все ворота, и на Русь полезли козлы и бараны, мыши зароились по-за углам и страстно, с нетерпением потащили из кладовых к себе в укрывище все нажитое народом. Бондарев пригласил нас, "молодых", к себе. Я разразился гневной филиппикой в адрес писательских "генералов". "Вы, — говорю, — с войны пришли живыми, так каких еще привилегий ждете от властей для себя? Вам Господь даровал жизнь, это высшая награда и привилегия. А наши отцы все остались на войне, мы выросли в сиротстве, мы надеялись, что вы, выжившие, станете для нас вожатаями, попечителями, учителями; но вы отвергли отцовство, захлопнули перед носом все двери, заперлись. А жизнь-то идет. Что вы делаете?"

Юрий Васильевич не спорил, он внимательно слушал, слушал с участием и недоумением, жуя губами, словно бы переваривал в голове мой плач. "Да, надо что-то срочно делать. Если мы не опоздали уже..."

Но, увы, опоздали. Мыши уже сгрызли все, опустошив закрома.

БОНДАРЕНОК СТОЛЬКО НА УКРАИНЕ, как в Руси Кузнецовых. Это натуры, обычно, остойчивые, работящие, сами куют и клепают свое счастие. Но с Володей-то случай особый, он повенчан с Поморьем. Его матушка с Холмогор, его дядюшка — Герой Советского Союза.

В старину бытовало присловье: "Русского обманет цыган, цыгана — еврей, еврея — хохол, хохла — грек". Украинцы — люди плотские, чинные, урядливые, хотя при нужде могут и саблей бесстрашно порубать. Но от борща и сала, от поклона чину и месту, даже самому крохотному, никогда не отступятся. Помню, служил я на Украине, и бабы, с почтением взглядывая на меня, говорили: "Надо же какой хлопчик. Такой молодой, а уже сержант". Когда я вернулся в Русь, на мои лычки даже никто не взглянул, и я поскорее стянул мундир. Знать, от отца, по той родове привычка у Владимира держать лад и порядок во всем, не сметываясь на здоровье и на семейные тягости. И литераторов, за коими наблюдал Бондаренко, он тоже пытался собрать в ватагу, в товарищество, в застольную дружину, затолкнуть в обойму, поставить в шеренгу, чтобы не разбрелись, самовольники, по своим углам. А у каждого норов, у каждого гонор, каждый числит себя в гениях. Но до поры держались в гурту, подхихикивая, но с почтением взглядывали в сторону пастуха: чего нового молвит и куда призовет. И вот "красные бычки" разбрелись, кто куда, и нынче плохо слушают пастуха; он-то им и бичом грозит, раскатисто щелкая на весь белый свет, и охапкою сена сулится, де не будете голодовать, шалопаи, намекает от стойла отлучить и лишить крыши. А те, беспутные, рогом роют, землю копытят и всяк косится в свой огород. Для одних Россия хуже ярма, будто красная тряпка, и они ну бодать ее в дырья и клочья, не мекая корявым умишком своим, что попускаются на свой приветный домишко; другие видят спасение в национальной родове, в старинных заветах, третьи — в недавнем красном прошлом, четвертые, как одры, едва ползают с вогнутой хребтиной и рады, что дотянули до "года змеи".

Бондаренко любит создавать мифы, мистифицировать, пускать пыль в глаза, домысливать и строить воздушные замки: я думаю, что это все от папеньки. Маменька же у него с поморского берега, тамошний народец известен не только созерцательностью и философичностью ума, но и известным бесстрашием, ибо укоренились в краю суровом, и кусок хлебенный приходилось частенько добывать в борьбе со смертью. Ведь оттуда сказка, как солдат смерть обманул, заколотил ее в гроб; оттуда легенда, как поморец на Новой Земле прижил ребенка от Невеи-Берегини, да и сбежал, как ни норовила та потопить суденко храбреца.

И к Бондаренке навещалась смерть, но он от нее отбоярился (тьфу-тьфу на нее).

Так что кровь в Бондаренке — пусть и не соляная кислота, но крепкого настоя.

Ему, хитровану, ввязаться в словесную перепалку, в битву страстей и чувств — хлебом не корми; он зачинщик всяческих литературных споров, он любитель сшибать лбами, чтобы отыскать золотую середину, где прячется истина. Бондаренко любит красный цвет, зазывный, как пламя для мотылька; он, как флаг, будто костер, видный издалека, он задорит, зовет и греет. Красный свитер Бондаренки, словно баррикадное знамя, в нем он похож на тореадора, сердящего лупастых и рогастых бычков. У него нет шпаги, но он может больно уколоть словом, и этот язвительный наскок долго не забывается. Бондаренко постоянно вызывает на поединок за совестную правду и, получая в схватке ссадины и раны, он внешне легко принимает их как должное, не сатанеет душою, не заклинивает сердце глубокой обидой. Бондаренко любит талантливых, ценит способных, в нем не живет чувства кровной мести и мелких идеологических самолюбий. Но он держится, как утопающий за соломинку, за свою крайнюю идею, не позволяет растаскивать ее по сусекам, дробить в крупу, изъедать, как сыр, но готовно припускает к ней всех желающих, чтобы колеблющиеся вняли разумную мысль, не отторгали ее, озлобясь. Бондаренко не копается в склоках, в грязном белье своего героя, но его хворь, его литературные неудачи переживает, как личные. Он склонен к легким импровизациям, имеет яркий многознатный ум и блистательное критическое перо. Свое литературное дарование он подтвердил новой книгою "Время красного быка".

Может, Бондаренко создал новый миф о талантливых детях 37-го, кто знает? — но очень интересный, завлекающий. Какие искренние портреты Александра Вампилова и Геннадия Шпаликова, Юрия Коваля и Венедикта Ерофеева. Он глубоко переживает человеческую трагедию, досадует на судьбу писателя, он как бы делит его тернии, скромного по жизни, незаметного человека, но наделенного талантом. Пьяницы и горюны, внешне неудачливые сочинители, влекущие тяжкий крест свой, — особенно близки Бондаренке, он как бы терновый венец всякий раз примеряет к себе и, укалываясь, невольно восклицает: слава Богу, что судьба минула меня такого мучительного пути. Ведь от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Все, о ком вспоминает Бондаренко в этой книге, люди знаткие, с большим умом, но с язвою на сердце, мучающиеся, спотычливые, не имеющие ясного намерения в жизни, и все, что совершается ими, как бы по наитию, по некой неизбежности и заданности. Отпустил Бог писательского таланта, вот и стану усердствовать до крайнего часа, не ведая, куда занесет мое сочинительство: во грех, или во благо Отечества.

И сам-то Бондаренко — великий книгочей, он знания собирал по крупицам, как некие трудолюбы гранят мастерство, скитаясь с топоришком по промыслам и набивая руку; но он не книжный червь, застрявший меж иссохлых пожелтевших фолиантов; все накопленное, выцеженное со страниц Бондаренко сверяет с практической жизнью, где много странностей, буйства и страстей. Бондаренко — человек исторический, он полон историей; именно она и помогает примкнуть к истинам и заветам; каждый новый день критик сопрягает с прошлым, приоткрывая завесы, распахивая тяжлые пыльные шторы, и так находит ключ к пониманию нынешней драмы Отечества.

РУССКАЯ ЗЕМЛЯ СНОВА ОБЪЯТА междоусобицей, смерть обильно собирает свою жатву, хотя из "машины кретинизма" неумолчно поют "аллилуйю" устроителям нового рая на земле. Где русская жизнь, где русское чувство? Увы... Много искренних совестных людей пало уже на невидимых ристалищах. И у Бондаренки здоровье поисточилось, нет прежнего зарева на щеках, поутих голос. Но воздух Родины подымет, даст нового разбега.

Он дорожный человек, путевой, он объехал Отечество вдоль и поперек, всюду сунул свой любопытный нос, пообсмотрел Европу и Америку — и там завел приятелей и просто знакомцев, очаровал тамошних людей своей порывистой искренностью, открытым взглядом на мир, укорененностью в родимые края. Бондаренку никогда не смущали дороги, тягости движения, всякие неудоби, что сопровождают скитальца. Он мог сорваться прямо из гульбища и сманить пировников с собою, хоть бы и на ночь глядя, кинуться за сотни верст, где никто не ждет, свалиться, как снег наголову, и быть там принятым и понятым.

Потому что он и сам открыт ближним, он хлебосолен, любит водить столы. Помню, когда он жил на станции "Правда", а это от Москвы все же не ближний свет, в его крохотную квартирешку сбивались десятки литераторов, тогда еще близких друг другу своей молодостью, мечтаниями, открытостью взглядов, каким-то общим протестом против немоты в стране, неуступчивостью к неписанным правилам в литературе, установленным негласно партийной властью. "То — можно, а это — нельзя!" Это после разлучились, разбежались, многие даже отворачиваются при встрече, стыдясь поручкаться: а тогда пели и пили, сбившись в тесный гурт, чувствуя родственную слиянность. Было ли братское меж нами? — наверное, было, и связывал нас, как нам казалось, русский дух. Но, увы...