Чтение онлайн

"Достоевский — творец полифонического романа, — писал Бахтин. — Он создал существенно новый романный жанр. Поэтому-то его творчество не укладывается ни в какие рамки, не подчиняется ни одной из тех историко-литературных схем, какие мы привыкли прилагать к явлениям европейского романа". "Множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, полная полифония полноценных голосов действительно является основной особенностью романов Достоевского. Не множество характеров и судеб в едином собственном мире в свете единого авторского сознания, но именно множественность равноправных сознаний с их мирами сочетается здесь, сохраняя свою неслиянность, в единство некоторого события. Главные герои Достоевского действительно в самом творческом замысле художника не только объекты авторского слова, но и субъекты собственного, непосредственно значащего слова".

В этом М. Бахтин видит принципиальное отличие полифонического романа от романа монологического, каковой торжествовал в литературе до Достоевского.

Полифонизм художественного мышления, по мнению Бахтина, пробивал себе дорогу давно, начиная с Шекспира. Теоретическое обоснование принципа полифонизма Бахтин встретил, к примеру, у Чернышевского, который собирался, цитирует он Чернышевского, "написать роман чисто объективный, в котором не было бы никакого следа не только моих личных отношений, даже никакого следа моих личных симпатий".

Это не значит, замечает М. Бахтин, что Чернышевский задумал написать роман без авторской позиции, — "такой роман вообще невозможен". Речь идет "не об отсутствии", а о радикальном изменении авторской позиции, причем сам Чернышевский подчеркивает, что эта новая позиция гораздо труднее обычной и предполагает огромную "силу поэтического творчества".

В этой свободе самораскрытия чужих точек зрения без завершающих авторских оценок и усматривает Чернышевский главное преимущество новой "объективной" формы романа".

Но разве не этим путем — может быть, не всегда и не во всем последовательно — как раз и идет в "Тихом Доне" Шолохов? Этот объективный, точнее "объективированный", путь полифонического воспроизведения жизни для него особенно труден, потому что речь в романе "Тихий Дон" идет о вещах не бытовых или бытийных, философских, но — о политических, о самой что ни на есть "злобе дня", и, тем не менее, Шолохов идет именно этим, самым трудным в реалистическом искусстве путем, реализуя свой предельно объективный подход к изображаемому во всем строе романа.

Шолохов дает возможность для полной "свободы самораскрытия" различных, подчас — полярных точек зрения без авторского вмешательства и "завершающей авторской оценки", без оглядки на цензуру и власть.

Вспомним, как с позиции казачества описывается в романе начало, точнее — прочувствия начала красного террора в январе 1919 года: "Все Обдонье жило потаенной, придавленной жизнью. Жухлые подходили дни. События стояли у грани. Черный слушок полз с верховьев Дона, по Чиру, по Цуцкану, по Хепру, по Еланке, по большим и малым рекам, усыпанным казачьими хуторами. Говорили о том, что не фронт страшен, прокатившийся волной и легший вдоль Донца, а чрезвычайные комиссии и трибуналы. Говорили, что со дня на день ждут их в станицах, что будто бы в Мигулинской и Казанской уже появились они и вершат суды короткие и неправые над казаками, служившими у белых..."

Коммунист Шолохов не мог написать таких слов! — заявляют "антишолоховеды". Но они не учитывают того, что слова эти писал не политический деятель Шолохов, но художник Шолохов, с тем, чтобы дать возможность для полного самораскрытия тех настроений и чувствований, которые обуревали казачество в те, и в самом деле "жухлые" для него дни.

И точно так же — с полной исторической правдой и объективностью — раскрываются в романе чувства, мысли, устремления и генерала Корнилова, и генерала Каледина, и сотника Изварина, и Листницкого, и Петра или Григория Мелехова.

Самораскрытие Григория Мелехова на разных этапах его внутреннего, духовного и душевного развития воссоздает правдивую картину всех его метаний и исканий. С предельной искренностью и правдивостью Шолохов сумел передать различные состояния мятущейся души своего героя, подчас полярные — от, казалось бы, полного приятия "большевиков" до полного их отрицания. В каждом своем душевном порыве Григорий Мелехов предельно искренен — и в этом-то огромная художественная правда этого характера. Причем это самораскрытие героя происходит без "перста указующего" автора, спонтанно, органично, естественно.

Противоречия в развитии характера Григория Мелехова, так же, как противоречия в романе "Тихий Дон", и прежде всего, конечно же, его главное "противоречие" — между "белыми" и "красными", — были противоречиями объективными, принадлежащими жизни людей; и заслуга Шолохова как гениального художника в том, что он способствовал самораскрытию обеих сторон этого главного противоречия жизни с предельной объективностью и правдой, предоставил право и возможность каждой из сторон "раскрывать и обосновывать свою правоту", не навязывая читателю своей авторской позиции.

Это не значит, что своей позиции у автора "Тихого Дона" не было. Она, конечно же, была, но не имела ничего общего с той упрощенной, левацкой позицией, которую "антишолоховедение" приписывает Шолохову.

И эта позиция, о чем в следующей статье, так же, как и роман "Тихий Дон" в целом, далеко опережала свое время.

Вспомним боль, которая звучит в словах Петра Мелехова незадолго до его гибели: "Ты гляди, как народ разделили, черт! Будто с плугом проехались: один — в одну сторону, другой — в другую, как под лемешем. Чертова жизня и время страшное! Один другого уж не угадывает".

Это и есть главная боль Шолохова, выраженная в его романе "Тихий Дон".

Шолохов был первым — задолго до других (да и где они, другие?), кто почувствовал, понял, осмыслил русскую революцию — это главное мировое событие ХХ века, как великую и героическую национальную трагедию.

Всем памятен праздничный призыв тех лет: слушайте музыку революции!

Но были гениальные художники уже в ту пору, которые за этой "музыкой", в большей или в меньшей степени они принимавшейся, слышали гул и скрежет глубинных сдвигов и проломов, что совершались в тектонических пластах народной жизни. Эти гении — Есенин и Шолохов — воспринимали революцию не как праздник, но как тектонический сдвиг, как трагический прорыв в будущее — через страдания, боль и горе людей, через их разъединение.

Наше общество еще только приближается к подобному взгляду на эту великую и трагическую эпоху своего жизненного развития, только учится видеть две стороны в процессе революционной модернизации России — героическую и трагическую, не отвергая ни той, ни другой.

Удивительное историческое чутье, могучий инстинкт художественной правды — свойства гения — и позволили Шолохову, преодолевая все идеологические и политические схемы и препоны своего времени, проникнуть до корней событий, уловить объективный исторический ход вещей и написать книгу не только предельно правдивую, но и провидческую, в пору вселенского раскола и распада ратовавшую — во имя спасения России — за национальное единение людей.