Чтение онлайн

Скверно и муторно было у меня на душе, на душе же Валерия Степановича, поди, и вовсе — непереносимо. Я думал о том, что ещё совсем недавно жил со счастливой уверенностью, что всё преступное и дурное случается в каких-то иных, очень отдалённых от меня и моих близких друзей кругах. Неприятности и разного рода несчастья, разумеется, приключались и с нами, но настолько редко, что возводить их в постоянно грозящую всем опасность даже не приходило в голову. Трудно представить, но большинство из нас, обыкновенных, нормальных людей, обитали за тоненькими дверьми, которые в отсутствии ключа легко отжимались подходящей железякой или отвёрткой. Теперь же и стальные двери с сейфовыми замками кажутся нам не вполне надёжной защитой. Благополучие наше кончилось вместе с нагрянувшей перестройкой. Среди моих знакомых нет, пожалуй, ни одного, кого бы не пытались обмануть, обворовать, ограбить. И так сплошь и рядом… у кого-то угнали машину, кого-то развели на кредитах и долгах, к кому-то применили шантаж, кого-то избили, изуродовали, убили… и вся эта дикость настолько рядом, близко, что и отстраниться-то нет уже ни сил, ни возможности.

Но ведь нас так и добьют в нашем неладном Отечестве, пощады не будет, потому как по нынешним временам выживают даже не сильнейшие, а подлейшие. Это — закономерность.

Мне не хотелось ни множить бесчисленные примеры, ни ругаться… Что толку, когда, скажем, из окна своей квартиры я каждый день наблюдаю отгроханный с чёрт знает какой роскошью громадный Сбербанк РФ, который, однако же, даже и не думает возвращать обесцененные сбережения своих многомиллионных вкладчиков? А сколько таких отстроившихся на чужой крови "сбербанков" и особняков по всей России?

Да, как написал Валерий Рогов, "мы не ожидали этого волчьего нашествия" и оказались не готовы отразить его.

В небе Сынтула Валерий Степанович видел прошлым летом сотканный из звёзд крест с затейливыми чуть ли не арамейскими письменами. Ему не померещилось — знамение действительно было. "При виде этого чуда,— рассказывал Рогов,— я ощутил неподдельный страх".

Писатель-реалист он, тем не менее, наделен мистическо-провидческим даром. Его рассказы порой обретают неожиданную явь. Придуманного им героя из рассказа "Воронёнок", погибшего при расстреле "Белого дома", вдруг поминают на молебне в Новоспасском монастыре, а потом он видит и женщину, в руках которой табличка с фамилией и именем его, Алфёрова Павла Владимировича — даже отчество совпало.

Поневоле задумаешься и над тем, что именно Роговым создана удивительная повесть "Волчьи сумерки". Не хочется впадать в патетику, но её появление было знаменательным событием не только в современной литературе, но и в нашей быстротекущей жизни. Повесть, однако же, не заметили. Но именно в волчий час, то есть между тремя и четырьмя ночи, загорается и сгорает дотла дом писателя. Конечно, это могло быть и чистейшей случайностью. Может быть, всё может быть… Однако, да простится мне, грешному, дурная уверенность, высказанная ещё в пьесе "Поджигатель",— случайно дома не горят. И сгоревший дом Рогова, к сожалению, тоже не случайность… Просто этим пожаром ещё раз высветились сгустившиеся над Россией волчьи сумерки… которые от этого стали ещё страшнее.

[guestbook _new_gstb]

1

2 u="u605.54.spylog.com";d=document;nv=navigator;na=nv.appName;p=0;j="N"; d.cookie="b=b";c=0;bv=Math.round(parseFloat(nv.appVersion)*100); if (d.cookie) c=1;n=(na.substring(0,2)=="Mi")?0:1;rn=Math.random; z="p="+p+"&rn="+rn+"[?]if (self!=top) {fr=1;} else {fr=0;} sl="1.0"; pl="";sl="1.1";j = (navigator.javaEnabled?"Y":"N"); sl="1.2";s=screen;px=(n==0)?s.colorDepth:s.pixelDepth; z+="&wh="+s.width+'x'+s.height+"[?] sl="1.3" y="";y+=" "; y+="

"; y+=" 36 "; d.write(y); if(!n) { d.write(" "+"!--"); } //--

37

zavtra@zavtra.ru 5

[cmsInclude /cms/Template/8e51w63o]

С тем, Что поэзия должна быть, прости Господи, глуповата, спорить трудно — Пушкин все-таки. С тем, что поэзия, если и не должна, то может быть открыта и внятна для национального большинства — спорили с нами. Сей спор неразрешим, и неразрешимость его подтверждена жестоким финалом новейшей истории: "Но я люблю — за что не знаю сам — ее степей холодное молчанье" — больше понятно тому, у кого "не сжата полоска одна" (она и сегодня не сжата), чем тому, кто завтра скупит и "дымок спаленной жнивы", и "разливы рек ее подобные морям" и вместе с нивой "чету белеющих берез".

Между тем, нам никогда не были чужды внимание, трепет и восторг перед цветущей сложностью поэзии, перед загадкой и тайной, перед роковой посвященностью и почтит жреческим знанием Поэта.

Но вот если нам о чем-нибудь и советовали рассуждать менее всего, так это о скрупулезно выверенной доктрине Поэта в части его отношений с читателем. Или — с читателями, которые всегда (хотим мы того или не хотим) будут делиться на жнецов ("только не сжата полоска одна"), то есть на не посвященных в тайны жреческого знания и на якобы посвященных, чья посвященность, впрочем, обеспечена отнюдь не таинственным генно-инженерным способом, а наипростейшим суть наитруднейшим способом. Сначала: "Зима. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь". Затем: в результате гениально-прозрачного пушкинского намека — собирается урожай. А затем, как известно, с собранного же урожая, согласно Некрасову: "В столицах шум, гремят витии, кипит словесная война, а там, во глубине России — там вековая тишина". Тайное знание Некрасова просто-таки предвосхитило Российскую Госдуму начала XXI века. Одним словом, вопрос исчерпан, выверен, и закрыт. Доктрина бессмысленна.

Но вот: "По дороге плетется машина, перелесок раздет и разут (какая-то сразу, хоть и цивилизационно утонченная, но великолепная некрасовская интонация.—Л.Б.) А в машине — замерзшая глина: и куда эти комья везут? А на комьях сидит мужичонка — видно, грузчик при этом добре… На безлюдной глухой переправе не удержит осклизлый помост и сомнет мужичка и раздавит опрокинутый под гору воз (словно бы он праправнук того, кто вел под уздцы у Некрасова "лошадку, везущую хворосту воз".— Л.Б. ) И душа его в рай понесется на златом херувимском крыле… Может быть, ей хоть там поживется, как пожить не пришлось на земле! От тепла разомлевшая в мякоть, все что хочет получит она: ей позволится досыта плакать и позволится пить допьяна. Что ж, душа, ты так мало вкусила? Что еще ты желала б вкусить? Ты б чего-то еще попросила, да не знаешь, чего попросить".

Кажется, последний, кто, побиваемый каменьями, так говорил о судьбе Непосвященного со времен Некрасова, был Исаковский: "Хмелел солдат, слеза катилась — слеза несбывшихся надежд".

Итак, Светлана Сырнева. Или, как у нас принято говорить: Светлана Сырнева из Вятки. Вот до чего дошло наше рабское отношение к себе: не Светлана Сырнева из России или не наша великая Светлана Сырнева, а простенько так: Светлана Сырнева из Вятки. Как если бы Бунин из Ельца или Чехов из Таганрога. Это, стало быть, чтобы поставить — в ряд. Иначе: из ряда вон выходящая. Хотя — из ряда вон — случилось уже давно, еще тогда, когда появились "Прописи" — с их классическим, хрестоматийным и прописным, во всех мыслимых смыслах этого слова, наполняющимся рефреном: "Помню — осень стоит неминучая: восемь лет мне, и за руку — мама: Наша Родина — самая лучшая и богатая самая… Наша Родина — самая светлая… Наша Родина самая вольная, Наша Родина самая добрая… Моя Родина, самая сильная и богатая самая".

Итак, доктрина начала определяться именно в "Прописях": "Но превыше и лести и срама — Моя Родина, самая сильная и богатая самая".

"Если художник не шут и не ребенок,— говорил ясновидящий Георгий Адамович,— то он знает, что у искусства есть своя цель".

Эта цель одновременно печально и счастливо ведома Светлане Сырневой, ибо она многое знает о тех, кто, сами того не подозревая, являются прямыми наследниками, той, кого Пушкин называл "добрая подружка бедной юности моей". Она ведает также и то, что нет в этом никакой их вины или ущербности, но есть предназначение — возможно, не менее значимое для мира, чем ее, Сырневой, огромный дар. "Ты б чего-то еще попросила, да не знаешь, чего попросить",— говорит Сырнева о чужой и родной ей душе непосвященного. А еще она говорит своему великому (именно так она его ощущает — великим!) современнику Кольке Куликову: "Спи под сводами древнего шума, здесь не сможет никто помешать. И не думай, вовеки не думай, для чего надо петь и дышать".