Чтение онлайн

И надобен чухонский топкий брег

И высохший фонтан Бахчисарая,

Чтоб эта муза, смуглая, босая,

Столетьями, широтами играя,

Дичась, от любопытства ли сгорая,

Ступила на псковской, уездный снег…

Нам пишется на краешке стола?

Нам хватит дести жеваной бумаги?

Все так! — доколе реют наши флаги,

Мелькают веси, грады, буераки,

Три океана дыбятся во мраке

И рекам, звездам, верстам — несть числа!

И надобно было Татьяне Глушковой пройти и пережить трагедию любви, окунуться в одиночество, изжить его погружением в культуру и историю, дабы во всей полноте пережить катастрофу России и стать ее свидетельницей уже на вечных пространствах истории.

ПРИГОВОР ПОЭТА ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ. И как бы будущие либеральные историки не пытались оправдать творцов разрухи, русская литература не дает им никакого шанса. В отличие грозных триумфаторов прошлого, от Петра Великого до Сталина, у пигмеев времен перестройки нет даже попыток великих преобразований, рекам народной крови они, их сотворившие, не способны ничего противопоставить. Потому и молчали прикормленные либеральные музы. Даже об октябре 1993 года в ответ на глушковский цикл "Всю смерть поправ…" и прохановский роман "Красно-коричневый" писатели иного стана не смогли написать ни строчки, кроме позорного расстрельного письма в газету "Известия". Так и останется уже навсегда жирный кремлевский боров в русской литературе приговоренным безжалостными глушковскими строками.

То Ирод из Кремля справляет пир.

Кошерное несут ему жаркое.

Стекает по кистям беспалым жир.

Кровь, как вино, течет, течет рекою…

Может быть, потому и осознанно сбросили русскую литературу с пьедестала, осознанно унизили значимость писателя, что придворные льстецы, несмотря на все подачки, не смогли выдавить из себя ни одного шедевра, ни одной мало-мальски значимой строки в защиту ельцинской своры, а с другого берега, берега народного горя, неслись лишь плачи одних и проклятия других? Надо признать: русская литература не замаралась в ельцинском блуде. Даже сломленные или продавшиеся не исторгли из себя ни одного значимого художественного слова в поддержку режиму. Мы знаем равновеликую красную и белую классику, значит, и там и там — было величие идей. Были красота и правда. Был цветаевский "Лебединый стан" и были "Двенадцать" Блока. А что противопоставить глушковским строчкам из стихотворения "Горит Дом Советов".

Дождь отказался лить — смывать следы,

И снег помедлил — падать простодушно.

И солнце ясным глазом с высоты

Глядело на расстрел… И было душно

В тот день осенний: сладковатый чад

Клубился ввысь… Какой листвы сожженье?

О снегопад, — как милосердный брат,

Приди на поле этого сраженья!

Этими трагически-величавыми стихами Татьяна Глушкова завершила не только свою судьбу, но и поэзию ХХ века. Она воздвигла свой памятник своему ушедшему вместе с ней народу. Дальше уже жила как бы и не она. Что-то шумела, что-то отрицала. Негодовала. С точки зрения поэтической, может быть, это было уже и лишнее. Но так ли просто земному человеку, совершившему неземной поступок, закрыть свою судьбу?

А мы живем теперь чужие жизни.

В чужую жизнь вплетаем жизнь свою —

Ненужную, как память об Отчизне

В чужом, немилом, сумрачном краю…

Наверное, также доживал Александр Блок после написания поэмы "Двенадцать"? Глушкова не впала в исторический пессимизм, понимает и даже надеется, что у русского народа еще будет своя новая судьба. Но в чем-то это будет уже новый народ и новая судьба…

И, может быть, задумчивый потомок,

Придя на семь поруганных холмов,

О нас помыслит: из таких потемок —

А песнь?.. И вроде из славянских слов

Составлена, содеяна… Сокрыта,

Самой сырой землей сбережена.

Так значит, эта раса не убита

И даром, что нещадно казнена?

И все погибшие вновь когда-нибудь встанут в строй, помогут и жизнью, и делами, и даже гибелью своей будущему русскому Отечеству. Эту гибель людей уже не в силах никому перечеркнуть — значит, и она была не напрасной?

И нету мощи, чтобы одолеть

Ту крепь — коль встанут мертвые с живыми,

Единого Отечества во имя

Готовые вторично умереть.

Значит, не напрасной была и жизнь Татьяны Михайловны Глушковой, родившейся 23 декабря 1939 года и ушедшей в мир иной год назад, 22 апреля 2001 года. Вместе с ней ушли в прошлое и все наши споры и разногласия. И воссияло все яркое и цельное, что определяло ее поэзию и ее судьбу.

4 марта 2002 2 0

10(433)

Date: 5-03-2002

«УР-РЕАЛИСТ» ДОЖИВЕТ ДО НОВОЙ РОССИИ

Культовый лейбл "Ур-Реалист" был основан весной 1999 года одновременно с сетевым еженедельником "Ленин" на развалинах независимого сетевого обозрения "Север".

"Ур-Реалист" и "Ленин" основаны на неприятии современного мира и его ценностей, горячей ненависти к обществу зрелищ, либерализму, западному миру, потребительской, лживой, лицемерной психологии человека современности. Современности противопоставляется советская имперская эстетика во всей ее широте — от коммунистических утопий братьев Стругацких и сталинских од О. Э. Мандельштама — до самосожженческого эскапизма Клюева и старообрядцев и эстетики суицида "Гражданской обороны" и "Инструкции по выживанию"; от грандиозной историософской эпики Л. Н. Гумилева до сложнейших культурологических построений Александра Дугина.

В музыке "Ур-Реалист" склоняется к гностической эзотерии индастриэла "Phichic TV" и "World Serpent Distribution", палео-готике "Clan of Xymox", "Sisters of Mercy" и "Fields of the Nephilim" и причудливой и непредсказуемой шумовой брутальности ранних "Throbbing Gristle" и "SPK". В России эти направления представлял Сергей Жариков ("ДК"), Сергей Курехин, круг музыкантов "Русского прорыва" (Е. Летов, Р. Неумоев, "Банда четырех", "Кооператив Ништяк"), "Рада и Терновник" и другие.