Чтение онлайн

Нет страдания — нет и счастья, как по Достоевскому: "У русского народа даже в счастье непременно часть страдания, иначе счастье для него не полно". Мамлеев продолжает своего учителя еще дальше, ибо не видя этого страдания русский, по его доктрине, готов взорвать мировую гармонию, дабы открыть место новому, уничтожить старую реальность, чтобы прорваться в новую… А как это делать — уже на совести наших русских практиков девятнадцатого и двадцатого веков. Что-то принесет нам грядущий двадцать первый век, по-мамлеевски движущийся к Бездне? Со всей законченностью мысли Юрий Мамлеев устремлен в Бездну, "которая по ту сторону Абсолюта". С ней он связывает и наш русский вечный подход к "взрыву мировой гармонии", что является также и проявлением "Сакрального Хаоса в нашей душе". Его "Россия вечная" — это та часть нашей России, которая всегда остается на подпольном и тайном уровне. "Это Бездна, которая как бы окружает Реальность, Истину и Безмолвие, то есть Абсолют, Бога в Самом Себе… Бездна образует как бы особый Последний уровень Абсолюта…" Не будем впадать с читателями в метафизические сложности и загадки. Оставим Гейдару Джемалю и Александру Дугину, старым мамлеевским приятелям, право полемизировать со сложными эзотерическими гипотезами Мамлеева. Мы же постараемся упростить хотя бы некоторые из них. Для писателя-философа Юрия Мамлеева сама Россия всегда имеет прямое отношение к "такой невыразимой запредельности и "чудовищности", как "Бездна по ту сторону Абсолюта". А если попроще, то всегда близка к Преисподней. Вся доктрина и состоит в особых отношениях между Бездной и Россией. Россия и создана, как страна для страданий и падений, на краю мировой Бездны. И тем не менее, всегда самые "последние отношения" в мире будут разбираться в этой потаенной исторической России. Или весь мир рухнет в Бездну, или Россия в очередной раз чудом или каким-то новым "окаянством" спасется. Именно для России часто спасение оказывается в "пропасти", в падении, и даже в "окаянстве". Меня приятно поражает, как Юрий Мамлеев, при всей своей эзотерике и метафизике, не желает уклоняться или выходить за пределы Православия, впадать в языческие или еще какие-нибудь оккультные игры. Более того, только православие и считает писатель на сегодняшний день единственно истинной религией, не "падшим", не "деградировавшим" христианством. В наш постхристианский век Россия до сих пор, при всех своих окаянствах, сохранилась как христианская страна, чем мы и выводим из себя наших западных оппонентов… Самая главная опасность в мире исходит от Православия — заявил Збигнев Бзежинский, наш давний и лютый враг, концентрированное выражение польского комплекса нелюбви к России. Вот почему так усиленно работают с нашей русской культурой и Сорос, и сотни других центров, финансово подпитывающие все либеральные издания и журналы, от "Знамени" до "Книжного обозрения", от "Экслибриса НГ" до "Известий", издающие никому не нужные книги всяческих Немзеров, Эдуардов Тополей и прочих, отдающих смердяковщиной, Акуниных. Им требуется окончательная переделка русской культуры, с полным изгнанием из нее следов православия. И, как это ни покажется парадоксальным, против соросовской концепции работают прежде всего не угрюмые и малозначимые ортодоксальные православные издания, при всей их мужественности и принципиальности в отстаивании позиций,— не они страшат влиятельные постхристианские западные круги, не постдеревенская проза А.Варламова и Лидии Сычевой становится последним крайним на сегодня окопом русскости, а Сорокин с Мамлеевым, Проханов с Лимоновым, Витухновская с Крусановым, молодые Свириденков и Шаргунов, Дмитрий Бортников и Ирина Денежкина, или даже Анатолий Афанасьев и Сергей Алексеев, кажущиеся иным из читателей ушедшими далеко за пределы привычных русских традиций. Нет же, минуя их сленг и не замечая их ненормативную лексику, минуя всяческие описания людоедства и прирожденных убийств, они с предельным и запредельным "окаянством" пишут самые популярные среди читателей книги по предельным православным культурным канонам, пропуская человека через боль и сострадание. Грубо говоря: вырвало тебя от мамлеевских душегубств — значит, еще один живой человек спасся. Это и есть философское обоснование нашего национального упырства, как символа вечной русскости… А ведь от аккуратной западной культуры давно уже никто не блюет… Так наш национальный русский упырь оказывается временами символом вечности Святой Руси. Его русская доктрина оправдывает запредельную русскую прозу, ибо "именно в культуре в самом широчайшем смысле отражена душа нации, ибо культура охватывает все: все стороны бытия народа и человечества, спасительные, погибельные, скрыто-неразгаданные, метафизические.. и так далее…" Его проза отражает запредельные порывы русской души, его неограниченное буйство, его непредсказуемость, его анархичность. И зверства его героев как бы направлены на ограничение хаоса, на определение хоть какого-либо, но порядка. "Прижав парня к дереву, Федор пошуровал у него в животе ножом, как будто хотел найти и убить там еще что-то живое, но неизвестное. Потом положил убиенного на Божию травку и оттащил чуть в сторону…" Это знаменитый текст из "Шатунов". А вот что мы находим в "Блуждающем времени": "Не будет смерти, не будет и религии. Даже если просто жизнь будет длительна, крайне длительна. Все равно — всей мистике будет конец. То есть, не ей конец, а люди бросят этим заниматься… Мир наш станет замкнутым, как пещера без выхода, но жить в ней будет сладко, жирно, безопасно, а главное — смерти нет…" Не согласна с таким утверждением душа Мамлеева. Вот почему его и тянет на другой край, где пахнет тленом и смертью, но зато есть выходы во все стороны. Он как бы обосновывает наш новый эстетический экстремизм. Находя его повсюду, во всей современной новой прозе. Главное для него — сохранить Русскую культуру. "Можно сказать: не будет Русской культуры — не будет и России. Армия, церковь, культура — вот та сакральная "троица", от судеб которых зависит и судьба России". Своим подходом к бытию человеческому он схож с Андреем Платоновым, чего, впрочем, и не скрывает. Он всегда находит у Платонова близкое ему спасение в "пропасти", в "бездне": "например, символично и грозно в этом отношении звучит текст, что "мужички"… хотели спастись навеки в "пропасти котлована"…" И когда он отчетливо видит тупик нынешней жизни, для него всегда есть надежда выхода России в своем упырстве, "даже в "великой, темной и пьяной", "окаянной" Руси — привкус самоценности, той самоценности, которая есть или может быть в любой форме русской жизни… и которая заставила Блока написать знаменитые строчки:

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

Вспомним подобные строчки у Сергея Есенина, у Василия Розанова — о необходимости любви к падшей, грешной, грязной России. Обглоданной и облеванной… Он ищет самое древнее в русском сознании, и пытается через окаянство, через национальное упырство проникнуть в "невидимое древнее мировоззрение", которое исчезло давно в Европе, но которое проявляется в современной России. Страшно, конечно, в современном Чикатило видеть спасителя русской жизни. Но реакция на Чикатило, противодействие или взаимодействие с Чикатило может же вызвать в душе у русского человека тот сакральный Хаос, который, по Мамлееву, и "является источником хаоса русской жизни" (все имеет свою оборотную сторону), но на самом деле этот Сакральный Хаос не только придает русской истории и динамике русского бытия непредсказуемые черты и повороты, но и защищает Россию. Защищает ее от мирового порядка, идущего извне, или от порядка, который исчерпал себя, или от засилия порядка вообще… И такой порядок никогда не победит хаос, ибо хаос больше порядка…" Вот стратегия нашей экстремальной прозы. Там, где нет никакой веры властям, там, где царят коррупция и бюрократия, там, где старый советский порядок и даже любая имитация его, как в нынешнем левом движении, исчерпали себя — там русская жизнь сохраняется лишь благодаря Сакральному Хаосу, в любом его понимании. Тут я бы вспомнил не только прозу самого Юрия Мамлеева, но и Анатолия Афанасьева с его "Ужасом в городе" и "Московским душегубом", Александра Трапезникова, Сергея Алексеева, а с другой стороны, всё того же Владимира Сорокина или даже Баяна Ширянова, или же таких королей детектива, как Виктор Пронин, Андрей Константинов или же Вячеслав Рыбаков… Русская идея в изложении Мамлеева включает в себя многое, отнюдь не ограничивается "окаянством" и запредельной Бездной, там и Восток с его загадками, и Космологическая Россия, пять так называемых концентров, образующих скрытое единство Руси. Может быть, я сознательно обхожу эти ключевые для доктрины Мамлеева философские истины, ибо и сам не философ, но и в нем вижу постоянно не столько философа, сколько мистического "окаянного" прозаика, вполне убедительно доказывающего необходимость на сегодня именно такой экстремальной прозы. Упырь на время становится в центр спасения Святой Руси. Представляю, как на меня за эту идею набросятся наши литературные ортодоксы, но кто из них сегодня способен к живому сопротивлению с все застилающим мировым порядком? Как пишет Юрий Мамлеев: "Можно без преувеличения сказать (учитывая, например, состояние современного человечества), что самое худшее в русских — это то, что они люди, а самое лучшее — то, что они русские. И чем скорее мы — на своем высшем уровне, конечно,— вырвемся из оков этого "общечеловеческого"… тем ближе мы будем к осуществлению своих предназначений". Скажу честно, я не сторонник многих произведений из этой экстремальной прозы, и вообще положений упырской концепции жизни в России, и признавая их враждебность мировому порядку, я лишь вижу в них какой-то временный неизбежный спасительный выход. Вот пример: даже интеллектуалы из чубайсовского окружения позорно погорели в так называемой "книжной сделке", по сути, на весь мир заявив о себе как о взяточниках. Что уж говорить о мохнатых лапах наших чиновников из всех контор и министерств. Любо мне это? Нет, конечно. Я их всех ненавижу. Но со всей своей "мохнатостью" даже чубайсы не вписываются в цивилизованный мировой порядок. Их упырство чересчур заметно и неприемлемо для западного мира. И значит, даже если еще немало лет Россией будут править упыри чубайсовского типа, они с неизбежностью оттолкнут от себя Запад, не вписавшись своей вороватой мохнатостью в их корректный и строгий мир законов и правил. Не случайно же весь мир вопит о "русской мафии". Это лишь один из примеров мамлеевского "окаянства", которое даже в запредельной злобе своей приносит пользу вечной России. Ибо, сохранившись в отторгнутом цивилизованными странами виде, мы со временем, избавившись от "мохнатых" заправил самым простым чикатиловско-ежовским методом, вернемся к своим русским законам и правилам. Так комиссары на семьдесят лет удержали Русь от вторжения мирового порядка, так удерживает Русь в уединении от мира уже десять лет ужасом своего непотребства ельцинско-чубайсовская "русская мафия". Кто придет им на смену? "Отсюда и вытекает тот русский "сверхъестественный патриотизм", который, часто, будучи скрытым, вдруг взрывным путем выходит на поверхность и спасает Россию от смертельных врагов и неожиданных кошмарных обстоятельств..." Тайная вера в Россию удерживает всех нас от окончательного поражения, а в чем она? — никто и не знает… Бог не дает слиться, смешаться, не дает стать такими, как все… В результате эта вера в Вечную Россию, по Мамлееву, приводит к очередным культурным "взрывам" в стране. И эти "взрывы", упырские по сути своей, как всякие взрывы,— могут "…только укрепить историческую Россию,.. и если "мир" идет к гибели, то это не должно быть участью России…"

Юрий Мамлеев предлагает даже не национализм какой-то дремучий, а нацио-центризм, исходя из которого, Россия сама сформирует свое человечество, отринув остальное человечество монстров. Даже если весь остальной мир погибнет, то Россия останется, ибо она существует и вне территорий. "Вечная Россия неуничтожима, и неуничтожима реальность ее воплощения на разных уровнях… Россия неуничтожима так же, как неуничтожим Абсолют и Запредельная Бездна, ибо Россия — реализация их немыслимой связи!.." Мамлеев считает, что Россия не может быть нормальной страной, тем более такой, "где доминирует западная профаническая цивилизация". Именно новый русский хаос и приведет к новому сильному государству в России. То есть, как бы в ответ на действия Чикатил, в ответ на чубайсовское упырство и даже в ответ на запредельную, вызывающую блевотину экстремальную прозу Ширянова и Сорокина, вынуждено будет выстоять сообщество новых, сильных и героических людей, где средней нормальности места нет.

Я думаю, книгу "Россия вечная" будут еще долго разбирать философы, филологи и политологи всех мастей, погружаясь в разного рода метафизические, эзотерические глубины. Мне сейчас не до этого. Я вижу новую литературу и вижу философа, хоть в чем-то ее объясняющую, даже доказывающую ее необходимость для новой сильной России. Писатели-упыри, мыслители-упыри и даже самые обыкновенные упыри со своим запредельным погружением в подземную Русь, в царство Грязи, как в тех же книгах Елены Прокофьевой и Татьяны Ениной, по-настоящему объясняют суть нынешнего трагического состояния России. Неверие, тотальное неверие во все нынешнее: в нынешнюю политику, в нынешнюю экономику, в нынешнюю власть, в нынешнюю армию,— неизбежно родит новую сильную веру, и эта вера, конечно же, придет через Русскую Культуру, которую сегодня еще плохо переваривают наши традиционалисты. Эта упыристая "окаянная" культура по сути своей куда более традиционна, чем все святыни традиционалистов, зависающие в девятнадцатом столетии. Мамлеевские уродцы, убивцы, и просто люди анормального бытия, как считает давний друг Мамлеева Александр Дугин, "это русский народ, беременный метафизическим бунтом… Руша, он освобождает сокровенное нутро. Преступая, он жертвенно размазывает по горизонтали самого себя…" Продолжу я сам: его упыри — это и есть русский народ в своих бескрайних, беспредельных состояниях, всяческими способами спасающийся от всех мировых порядков и чиновных доктрин. Упыри спасли Россию и от железной хватки Петра Великого, хотя хватало упырства и в самом Петре, и от комиссаров двадцатых годов, ныне они спасают ее от, может быть, самого страшного хищника, мировой закулисы. Но и всесильнаая закулиса со своими миллиардами бессильна перед длинными руками убивца Юлия или же перед простодушием ножа Федора Соннова. Эта новая русская экстремальная проза вызывает шок и чувство омерзения, может быть, это блевотина пьяницы перед его окончательным протрезвлением? Может, это и есть приближение к русской апокалиптичности? Да, мы, русские, сегодня вызываем куда больший страх у всего цивилизованного мира, чем когда были супердержавой, но смиряющей свой хаос ежовыми рукавицами. Этих страхов много. Кроме страха перед апокалиптичностью, Юрий Мамлеев отмечает "еще страх перед русской "неподвижностью" и "внезапным динамизмом", страх перед страданием. Все это по-человечески понятно, но не по-русски. По-русски, по-христиански любовь (в данном случае к России) побеждает страх. У Юрия Мамлеева сквозь все его сложные и страшные доктрины прорывается главнейшее: любовь к России, потаенная, неуничтожимая любовь к России. "Русское бытие есть фактически полное отрицание всего того, что является основным в западной жизни"

В конце концов даже западный ужастик, какой-нибудь "Кинг-Конг",— в корне отличается от ужасов в книгах Мамлеева, Афанасьева или даже Сорокина, Пелевина и Ширянова. Нет там у них на Западе никакой глубинной запредельности злодейств. С другой стороны, нет того простодушия и предельного раскаяния, любви к жертвам своим. И нет сокровенного, скрытого движения к последнему раскаянию перед смертью, как каялся Иван Грозный, или же какой-нибудь заштатный убийца в камере перед расстрелом. В этом смысле запрет смертной казни — абсолютно не русская мера, отменяющая тягу к раскаянию самого последнего упыря… Отменяющая тягу к страданию. В "Русской доктрине" Мамлеева много места уделено Русской Душе. Это и микрокосм Вечной России. Это и Посредник между Богом и Запредельной Бездной, образующий третье начало… Это и воплощение Русской Души среди так называемых богов — реализация Бога в Самом Себе. Интересно, что всегда и везде общерусское Юрий Мамлеев ставит гораздо выше общечеловеческого: "Если высшечеловеческое в… русском человеке побеждает высшерусское, то такой человек остается… в сфере единства с Богом. В другом случае, когда преобладает высшерусское начало, он, обретая единство с Богом… имеет возможность идти дальше,.. образуя реальность Третьего начала, или Великого Посредника, между Бездной и Богом". И, как итог: "Русская Душа — в силу самой своей сути — может воплощаться только в действительно высоких существах — таких, например, как люди или боги… высшая реализация Русской Души предполагает определенный контакт или единство с Богом в качестве Великого Посредника…" Обращает внимание автор и на женственный аспект Русской Души. Без этого, очевидно, и невозможно. Помните Блока: "О, Русь моя! Жена моя…" Но главное для любого русского человека, кем бы он ни был,— жить для России, "сгореть во имя твое". Даже капля "Русской Души" в человеке, скажем, в иностранце, делает его иным, превращает в носителя Вечной России. И, несмотря на все свои предыдущие высказывания, Мамлеев верит в высшее объединение русских людей. Вот это и есть наше будущее. "Любить русского человека — значит видеть в нем свое: собственные бездны, свою Русскую душу, свое родное "Я". Это может порождать необыкновенное родство… Русский "правый" может любить русского "левого", и наоборот, ибо национальное единство и любовь превыше всего, и эта любовь может превратить в ничтожество все, что нас разделяет…" При всем этом есть в Русской Душе последняя тайна, превращающая и саму любовь и все другие проявления Русской Души в мистерию… Вот так, через упырство, преодолевая его, извергая его во врагов Русских и Божиих, русский человек приходит к своей сокровенной русскости. "В глубине, в тайне, в открытых еще безднах можно видеть в других русских своих сопутников после смерти, своих родственных по тайне существ, бездноносителей,.. но именно в высшей России,.. в которых разрешается то, что недоступно уму, но что составляет твою внутреннюю суть". В этих, может быть, и сложных для иных читателей постулатах, Юрий Мамлеев определяет суть доктрины: лишь в русскости своей историческая Россия спасала, спасает и будет спасать себя дальше. И к счастью, для врагов наших русскость эта сокровенна, таинственна и безбрежна, допуская во имя спасения любые погружения в Бездну, любые "провалы" и "окаянства", никогда не становясь при этом слугою дьявола. Даже в злобе своей, в вольных и невольных разрушениях, Русская Душа "не может воплотиться среди демонов" — ибо это проявление сверхэгоизма, беспощадного и абсолютного, чего лишен в России даже последний злодей…

Скажем вместе с Юрием Мамлеевым последние слова "Русской доктрины": "Слава России и ее непостижимости", и смело рекомендуем всем нашим сверстникам "роковой черты" хотя бы заглянуть в эту книгу, а если набраться мужества, то и внимательно прочесть ее. "Россия вечная" предстанет пред Ваши очи… Вы можете найти в книге совсем другое, не отрицающее мои представления о ней, но дополняющие, расширяющие, высветляющие ее. Что поделать, я сказал то, что видел и в книге, и на улице. Как писал Василий Розанов: "Это наш табор. Это русские перед Светопреставлением. Дрожат. Корежатся. Ругаются. Молятся. Сквернословят…" И надеются на новый великий русский прорыв, ради которого и стоит жить в этом мире…

Анна Серафимова

26 августа 2002 0

35(458)

Date: 27-08-2002

Author: Анна Серафимова

ЗЕМЛЯКИ

В этом провинциальном городке я бываю нечасто, а раньше проводила здесь каникулы, подолгу жила у тети, давно ушедшей из жизни. Приезжая, хожу по дорогим мне местам. Вот здесь, в старом купеческом доме на берегу реки, был детский клуб, где мы с сестрой учились вязать и шили куклам наряды. Интересно, что там сейчас? По обновленному фасаду понимаю, что далеко не детский клуб. Подхожу ближе — так и есть. Вязью и кириллицей сообщается, что здесь находится культурный центр одной из кавказских стран-республик. Захожу, коридор пуст, на одной из дверей вижу табличку: "Руководитель центра Ашот Гургенович..." Стучусь, мне открывают дверь. Развалившийся в кресле молодой толстый мужчина, забросивший ноги на стол (поза некомфортная для его комплекции, но, видимо, так сидеть "круто", и он ради этого терпит неудобство), разговаривает по телефону. Увидев меня, дает рукой отмашку: мол, выйди.

Я остаюсь, принципиально не понимая столь грубый язык жестов. Должный быть в силу своего положения самым культурным из соплеменников, мужчина усугубляет впечатление о себе: его долгая эмоциональная крикливая речь понятна лишь по части обильно вкрапляемых матерных слов. После пятнадцати минут ожидания я стучу по столу, привлекая внимание словоохотливого босса. Закончив разговор, он, весь багровый от ярости, рыкает: "Что надо?" Говорю, что хотела бы подробнее узнать о работе центра. Мое невинное любопытство отбивает у Ашота Гургеновича дар речи. Наконец, вместо ответа вновь следует вопрос: "Зачем тебе?" Вообще, "культурный" кавказец и внешностью, и повадками, и речью чересчур похож на обычного бандита, каковым, скорее всего, и является, прикрываясь громко звучащей должностью.

Объясняю, что хотела бы больше знать о его стране и ее культуре, а также о назначении этого центра: зачем он нужен в самом сердце России, кого объединяет и чем занимаются его сотрудники. "Это секретная информация",— ошарашивает меня Ашот Гургенович. Возражаю ему, что деятельность общественной организации секретной быть не может — напротив, информация об этом должна быть максимально доступной любому интересующемуся общественнику, например, мне. Отметив минутой оцепенелого молчания мою вызывающую наглость, руководитель сообщает, что цель культурного центра — укреплять кавказско-русские связи, знакомить русских с культурой страны, не давать самим кавказцам ее забывать. Вежливо прошу показать мне устав и ознакомить с планом мероприятий. Налитый кровью Ашот Гургенович явно горит желанием вышвырнуть меня со своей суверенной территории, но мое абсолютно спокойное поведение и слово "общественница" явно напрягают его, и он остерегается откровенно грубить, не говоря уже о применении силы.

"Все у моего заместителя. Его сейчас на месте нет". Настаиваю, чтобы он хотя бы устно сообщил, что делал и делает центр, что за культурные мероприятия им проводятся. Попытки все снова свалить на отсутствующего заместителя пресекаю вопросом, чем же занимается он сам — его должность ведь штатная, оплачиваемая. Чем он, собственно, в таком случае руководит? Слышу лепет о вечерах отдыха и проведении традиционных обычаев и ритуалов (свадьбы, крестины), пополнении библиотеки книгами на родном языке, помощи в получении квартир (вот как?!) и путевок в санатории.

Какие средства, кроме государственного финансирования (Россия оплачивает такие национальные центры), используют? Оказывается, спонсируют местные национальные предприниматели. То есть кавказцы собираются на свои дни рождения, свадьбы, крестины (что делаем порой и мы), поют и пляшут — а это называется укреплением культурных связей, углублением традиций и финансируется российским государством, то есть всеми нами. Что касается спонсорства ашотов ашотами, тоже любопытно получается: благотворители оплачивают застолья соплеменников, лишая наших бюджетников средств, поскольку через такие центры удобно уходить от налогов, государственный бюджет составляющих.