Чтение онлайн

Но и в этом случае, так же, как в случае с возможной кампанией по переселению евреев в Израиль, эти потаенные цели не оправдывают того главного эффекта, который произвела передача. С кем бы я ни говорил о ней, все понимают, что в России никакого фашизма не было, нет и не может быть. Все поражены этой гиперболизацией, а главное, сравнением мнимого мифического фашизма с тем фашизмом, который унес десятки миллионов жизней в России, — понимают, что такое сравнение преступно. Понимают, что сама возможность такой передачи по государственному каналу говорит о полном отсутствии какой бы то ни было угрозы с русской стороны! Скорее — об униженном состоянии русского народа, который его же министры, а значит, его правительство, его власть сравнивают с бандой убийц. Что же это за правительство, которое называет свой собственный народ преступным? И что это за народ, который такие оскорбления терпит? И имеют ли право представители любого иного народа называть русский народ преступным и фашистским? И найдутся ли тот суд и тот прокурор, которые не побоятся открыть уголовное дело за разжигание межнациональной розни? И найдутся ли те же евреи в России, в Израиле или в США, которые скажут участникам передачи: не играйте с огнем, ребята. Ибо каждому русскому, смотревшему эту передачу, неизбежно пришла в голову мысль: а может, это еврейский фашизм — страшнее немецкого? Немецкий-то был виден со стороны, с ним открыто воевали. И победили. Неужели — для того, чтобы спустя 50 лет в центре Москвы вся страна слушала треп о зверствах "русского фашизма", который "страшнее немецкого"?

Уверен, если не будут приняты официальные меры и эта передача не будет признана ошибочной на самом высоком уровне, любой мало-мальски думающий русский с подозрением будет смотреть на своего президента и окружающую его челядь. Эта передача ведь, кроме всего прочего, имеет мощную антипутинскую направленность, бьет по авторитету президента.

А может, ее готовили сверхтайные патриоты, которым надо хоть таким жутким способом, но всколыхнуть русское самосознание? Из какого-нибудь русского ордена ГРУ? А Немцов и Швыдкой — лишь наша "пятая колонна", засланная в ряды врагов? Но что делать простому бедному еврею, смотрящему эту передачу? Это же прямой немцовско-швыдковский посыл: чемодан, вокзал, Израиль. Надо очень не уважать свой, еврейский народ, чтобы так издеваться над его чувствами. Загонять его в атмосферу тотального страха. Живет бедный Абрам или Семен где-нибудь в Орше или Челябинске. Более-менее устроился. Торговлишку мелкую ведет или еще что-нибудь, а ему из Москвы сам министр говорит, что русский фашизм страшнее немецкого. Этот Абрам никогда в жизни, кроме как в кино, никаких фашистов не видел, пользуется уважением в народе. И в баньку русскую ходит, иногда выпить не дурак, совсем, как герой личутинского романа "Миледи Ротман", сидит как раз со своими русскими друзьями во время этой передачи, вместе смотрят. Ему на них и оглянуться неудобно: то ли они — тайные фашисты, то ли министры совсем с ума спятили. Рюмочкой, может, и залили , сняли это напряжение, а подозрение взаимное осталось. Если Швыдкой и Немцов так не любят русских, зачем же им бить по евреям? А если русскому мужику сто раз на дню твердят, что он — фашист, он же, наивный и простодушный, может и поверить! Не страшно вам, господа провокаторы?

30 сентября 2002 0

40(463)

Date: 1-10-2002

Author: Валентин Сорокин

РУССКОЕ СЛОВО ВЕЧНО (Беседа с Владимиром Бондаренко)

Владимир БОНДАРЕНКО. Валентин, ты — человек XX века. Это был для нас, русских, век великих трагедий и великих побед. А какова была русская литература? Дала ли она, подпитываясь великими трагедиями или подвигами, великие творения?

Валентин СОРОКИН. Страна, в которой мы жили, оплёвана теми, кто нами сегодня правит. В это расшатанное, полубредовое, полупьяное торгашеское время очень тяжело проявиться большому писателю. Но наша страна, при всех её кровавых потерях и при всех войнах, жила всё-таки братством, надеялась на равенство, на справедливость. И если бы эти вот сейчас не пришли к власти... Ведь у нас к 1986 году стало подниматься по-настоящему хозяйство, стало больше рождаться детей, на селе начала оставаться молодёжь. И время всё же было крылатым, устремлённым в будущее. Через трагедии, через эти реки крови мы всё равно шли к своей звезде. И рождались изумительные произведения. Сейчас долго таких созвездий не появится. Вот посмотри, Володя, на книги впереди нас с тобой прошедших: Борис Можаев — "Мужики и бабы", или "Братья и сестры" Фёдора Абрамова — цены им нет, правда? Иван Акулов "Ошибись, милая" и "Касьян Остудный". Эта группа вообще изумительных писателей. И дальше — Константин Воробьёв, исторический писатель Валентин Пикуль. Это одно поколение. А перед ними посмотри у нас какие поэты талантливые появились, и почти все из них погибли. Они как бы связывали начало XX века и тридцатые годы. И передали в советскую эпоху эту своеобразную культурную эстафету. Павел Васильев — какой поэт колоссальный — расстрелян. Борис Корнилов — не менее значительный — расстрелян. Дмитрий Кедрин — изумительный поэт — убит. Я изучал его творчество и думаю, что он убит за одно из своих произведений. Когда-нибудь я опубликую свои догадки, в твоей газете, положим, да? А Недогонов, Павел Шубин — всё это единого дыхания и уже советской окрылённости поколение. Пётр Комаров, Борис Ручьёв — погибли. Борис Ручьёв — 10 лет Колымы, 10 лет высылки потом. Почему это случилось? Когда мне говорят, что это были случайные ошибки, я всё время думаю, что это за ошибка : тысячи людей истребить, что это за ошибка 300 тысяч выселить, что это за ошибка 30 тысяч священников выслать или уничтожить? Я вообще считаю, что борьба с храмом, с религией была нам навязана бесовскими силами. Представь себе, Володя, если бы не тронули храмы, ведь религия — это культура всего народа: как сеять, как ребёнка качать, как лечить себя, какая трава растёт. Совсем другая страна была бы.

В.Б. То есть ты сторонник некоего христианского социализма? Если бы оставался социализм, исключив главную ошибку — богоборчество и разрушение храмов — это было бы идеально, так? Это последние годы жизни Сталин стал понимать. Не всё время. А вот после войны и отношение к русскому народу у него изменилось, и подъём церкви начался. И если бы эта традиция была продолжена. Но, увы! Почему пришедший русский мужик Хрущёв — ведь его-то евреем не назовёшь, а затем и русский мужик Брежнев это сталинское возрождение напрочь уничтожили?.

В.С. А потому это произошло — и вот тут мы с тобой вышли на главное, что разрушая храмы, мы породили таких людей, как Никита Хрущев, — себялюбивых, эгоистичных, часто безграмотных. Ведь это высшая философия, высшая культура — вера. Почему Сталин запретил разрушать храмы? Если мне память не изменяет, 6 октября 1939 года он подписал постановление о том, чтобы прекратить разрушение храмов, считая их памятниками высочайшей культуры. Потому что он в семинарии. Он понимал это, преодолел свое безверие. Но пришли такие, как Хрущёв (Брежнев куда более сдержан был в этом вопросе), и опять началось разрушение. Они и были воспитаны на атеистической митинговости — "Долой попов!". Совсем как у Владимира Ильича. Откуда у него такая ненависть к храмам, к священнослужителям? Как у него поднялась рука разрушить храм — ведь это прежде всего красота какая! Потом, храм входил и в пейзажную красоту.

В.Б. Да ты пойми, это богоборчество не Ленин придумал. Это была главная тенденция русской интеллигенции начала XX века. Практически в большинстве своём русские интеллигенты чуть ли не с пушкинских времен были явные атеисты, если не сказать более. И Ленин был всего лишь представителем русской интеллигентской традиции, которая боролась, начиная со времён Чернышевского и Писарева, с христианством. И успешно доборолась. Вот проблема: почему русская интеллигенция традиционно, и в царское время, и в советское время, если не выступала против народа, то по крайней мере почти презирала его, а также все его вековые ценности — национальные традиции, православие?

В.С. Я думаю так. Идёт к власти лидер, идёт со своей программой — политической, экономической, державной. Естественно, он выбирает из истории, из поколения, из времени своего такой состав интеллигенции, который соответствует его устремлениям, работает на него. Ведь у каждого из наших гениев бывали и ошибки, сомнения, моменты заблуждений. Их же можно абсолютизировать. Разве у Пушкина не было таких скользких критических моментов? Но он не богоборец. Даль вообще о нём говорит: "Умер как православный, светлый человек...". А самый религиозный поэт, знаешь, Володя, кто? Вот я перечитывал его недавно — это Лермонтов. Или, скажем, Некрасов, тот же Бунин, Гумилёв, Северянин. Но власти на них не опирались. Давайте хоть сейчас обопрёмся. Естественно, революция не произошла бы, если бы все в народе были довольны, и об этом не стоит забывать. И делать вид, что при царе всё было свято и незыблемо. Была и нищета, был и голод, еще помнили крепостное право. Народ терпел, но не забывал. Другое дело, как использовали плоды этой самой революции? Или, допустим, мы говорим, был у нас Маркс, есть у нас Ленин. А гениального философа Ивана Ильина часто мы не называем совсем. Володя, я его читаю однажды и думаю: "Господи, ведь 1948-й год. Мы — победившая страна, и всё нормально. А он пишет прогноз: через сколько лет развалится СССР. И знаешь, какая главная мысль там у него? Как только СССР прекратит воевать с внешними врагами, под давлением внутренних своих несоответствий и неурядиц он распадётся. Чем мы его сейчас опровергнем? Ничем. Поэтому говорить, что вся интеллигенция помогала развалу страны в начале века, мне кажется, неверно. Даже Белинский очень разный был. У него есть и чисто православного характера вещи. Нас воспитали так на богоборцах не потому, что не было других примеров достойных, а совсем по иной причине. Я очень уважительно отношусь к нашему прекрасному публицисту Владимиру Бушину. Но вот его заколодило, и он взял да и облил грязью митрополита Иоанна. Зачем? У каждого из нас, воспитанных в атеизме, были такие моменты. Мать моя, воспитанная в православии, в таких случаях останавливала меня: "Сынок, ну что тебе Христос плохого сделал? Ну, ты подумай, где он перешёл твой путь?"

В.Б. Какое всё же место русского писателя в этой действительности, Валентин? В чём долг, право и обязанность его?

В.С. Я считаю, судьба писателя, нашего литератора и вообще русского человека — груз тяжёлый, горький, ежедневный. Вот у Максима Горького была примерно такая мысль, что по жизни меня сопровождали люди талантливые, но сделал из меня писателя прежде всего труд и труд — чёрный труд. Я считаю: первое — впереди тебя прошедших ты должен беречь. Для меня имена Ивана Акулова, Ивана Шевцова, Юрия Бондарева, Бориса Можаева, Василия Фёдорова — учителя моего — святые имена. Я никогда не подниму руку на них. Пока живой, я буду их славить, восхвалять, боготворить. Они столько пережили. Это воевавшие люди. Если Фёдоров и не был непосредственным участником войны, то он три или четыре раза рвался в добровольцы, но он работал на авиационном заводе, оттого его и не взяли. Ну, как его не любить. Итак, впереди прошедшие для меня святы. Они мудрее меня, достовернее меня, достойнее меня — это моя первая заповедь. Вторая — не кочевряжься, поэт, писатель, а посмотри в глаза этим старухам одиноким, которые сыновей потеряли, которые внуков сейчас в Чечне теряют. Ты посмотри, как они в вагоне метро сейчас едут, в электричках сидят. Ты посмотри на эти лица. Это совершенно другие люди. Они, как отравленные птицы, которые взлететь не могут, отяжелённые этим горем. Деревня ими потеряна, отец потерян, муж потерян, сын потерян. Как же я должен смотреть на них? Да как на святых. Мы говорим: священник — святой человек. Почему он стал святым? У священника не больше груза, чем у поэта. Священник стал святым, потому что пренебрёг всеми неправдами, копил в себе силы, чтобы крылья взрастить, чтобы взлететь, стать независимым. Вот таким и поэт должен быть. Он среди своего народа должен стать редко улыбающимся. Он должен быть колким, пронзительным, проницательным и не кичиться этим, но знать, что он незыблем и никто не посмеет переделать его, никто не посмеет повернуть его от того креста, на который он идёт. Вот так я считаю. Таких поэтов у нас почти нет. Потому что до сих пор в литературе разгильдяйство, с одной стороны, и безбожье, с другой. Знаешь, что я хочу тебе сказать, если бы мы были религиозны, мы бы компартию не потеряли. Правда, коммунисты были бы другие. Когда я пришёл в райком партии, мне говорят: "Возьми свою карточку назад!". А я написал 3 сентября 1990 года: "Генеральный секретарь ЦК КПСС предал и развалил мою партию. Президент СССР Михаил Горбачёв предал и развалил мою Родину. Валентин Сорокин". Написал это на партбилете. И вот таким образом нас разорвали, разделили. И получается так, что из одного человека сделали два, из одной совести сделали две, из одной души сделали две. Вот поэт и должен собирателем быть, собирателем слез народных, радости народной, гордости народной. И ещё вот что я тебе скажу. Не случайно у меня "Стенька Разин" — поэма, "Евпатий Коловрат" — поэма, "Пугачёв" — поэма, "Курчатов" — поэма, "Дмитрий Донской" — поэма, "Маршал Жуков" — поэма. Это — любовь моя. Когда работал над "Дмитрием Донским", я только подумал, что если бы они прожили по пятьдесят лет хотя бы, тогда меня бы только двенадцать человек отделяло от них, а если по сто, то всего шесть поколений назад. А я ведь просто слушал их сквозь поколения. Вот таким должен быть поэт. Ничего не предавать, ничего не прощать, что совершается позорного или кровавого над головой народа. Он должен быть внутри своего народа, как душа в нём.

В.Б. Что такое русская литературная традиция? Посмотри на XX век. У нас утвердилась уже как бы официально знаменитая обойма начала XX века: Пастернак, Мандельштам, Цветаева, Ахматова. Потом, в шестидесятые годы, утвердились Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Окуджава и так далее. А поэты русской национальной школы как бы традиционно на втором плане. Даже Хлебников Велемир со своими экспериментами для либеральной элиты чересчур русский. И Николай Клюев. Прорвался лишь Николай Рубцов в наше время, как Сергей Есенин чуть раньше. Потому что песенной своей стихией в песенную же душу русского человека влез. И вот так почти вся традиционная русская поэзия всегда в тиши оставалась и почему-то замалчивалась. Чем это объяснить? И всё-таки, что определяет традиции русской поэзии?

В.С. Если завтра средства нашей массовой информации будут в руках культурных, национально мыслящих русских людей, то всё изменится. Нет русской избы, нет русской квартиры, в которой бы не знали наизусть Есенина. Такого человека я в своей жизни ещё не встречал. Естественно, я считаю Мандельштама действительно лиричным поэтом. Но и он, и Роберт Рождественский, и другие перечисленные знаменитости литературные издаются сейчас гигантскими тиражами, а у Василия Фёдорова, например, тираж всего три тысячи. Кому это выгодно? Наши средства массовой информации настолько однобоки и космополитичны, что мы по телевидению никогда не услышим хотя бы нас, например. С нашим остро национальным диалогом. Не пропустят нас ни на экран, ни в печать свою. Они настолько однобоки. И эта однобокость делает своё чёрное дело. Вот, положим, Пастернак — вроде бы талантливый, но я не смогу его сравнить с Гумилёвым, таким распахнутым, летящим — настоящим национальным поэтом. Или Хлебников — тоже национальный поэт. Он как будто из пшеничного поля поднялся. Он в облаках каких! Весь он свой: и в небе свой, и на земле свой. А взять того же Евтушенко. Ведёт он свой вечер в Кремле, и этот самый Задорнов с ним, который ненавидит русский народ. Ты посмотри только, как он говорит о русском человеке: и ест он не так, и блюдо заказывает не то, и пьёт не так. Всё ему не нравится. Их слушать невозможно, какая ненависть пропагандируется к русскому народу всей этой гоп-компанией. Я их не могу назвать юмористами. Вот говорит Петросян: "Да у нас от бабушки остались одни зубы". Ты скажешь так о своей бабушке? Так и во многих стихах названных тобою поэтов много книжно-рационального, как, положим, у Бродского, — поэта, не слышащего музыки поэзии, не слышащего завывания, плача русской вьюги, свиста крыльев орлиных. И вот когда ты вдруг сравниваешь Бродского с Кузнецовым, я думаю, Володя Бондаренко просто делает это, чтобы провокационно вызвать серьёзный разговор на несогласии с ним…