Чтение онлайн

Сделать наши средства массовой информации истинно русскими — что ты! Ни завтра, ни послезавтра наши правители не пойдут на это. Надо же русский народ держать в узде и вне национальных порывов. Если ему позволить подняться и сказать свою правду, то этих воробьев, уничтожающих русский народ, уже не было бы. Мы бы даже за пределами России не нашли бы их перышки.

В.Б. Ты, Валентин, обозначил всех наших бездарных правителей. Можно их и сегодняшним президентом продолжить. Но поразительно, я сейчас скажу тебе крамольную мысль: величия Россия достигала, когда были во главе ее или грузин Сталин, или немецкие наши императоры. Получается, что нам надо вновь или немца, или ещё грузина, или Рюрика позвать: "Приходите, володейте! Земли наши зело богаты и обильны". Так, что ли? А когда приходит русский — Горбачёв ли, Путин ли, Хрущёв, то получается какой-то хаос, анархия вплоть до развала державы. Может быть, мы великий народ, но мы лишены чувства власти?

В.С. Нет, мы были сильным государственным народом, даже ещё и при Хрущёве. Мы не были таким бессильным народом. И наряду с авантюризмом Хрущёва рядом с ним были сильные талантливые руководители как отраслей промышленности, так и сельского хозяйства, которые не позволяли стране опуститься в хаос. А теперь— Сталин. Что значит быть русским человеком? Откуда мы знаем, кто в нас глубине сидит. Может быть, во мне перс сидит или в тебе, положим. Также и Сталин был, несмотря на всё, видимо, сугубо православным человеком в первую очередь. Воспитанным всё-таки на вере. Потом, ведь и среди русских были прекрасные цари: Пётр I, Александр III….

В.Б. Но они же были немцы? В них текла немецкая кровь.

В.С. Ну и что. Мы не можем так судить безапелляционно. Вот Ира — жена моя. У неё мать русская, отец — немец. И что теперь. Она — городской человек, а землю любит так, что мне, деревенскому, и не снилось. А она, как курица, в этой земле копается, я не могу её оторвать. А если немцы и правили, так они были настолько перекипевшие Русью, что казались более, чем своими. Как это — "затерялась Русь в мордве и чуди." Вот так. Я считаю, что если бы завтра пришёл образованный, не боящейся этой молвы, не прячущийся за грязные лукавые антиеврейские и антирусские лозунги, мощный, ясный, громкий, мудрый русский человек, всколыхнулось бы всё, всё бы пошло в сторону скорейшего развития.

В.Б. Еще один коварный вопрос. В России всё вечно держится на одном человеке. Может быть, в этом и есть наша беда? Пришёл хороший, мощный лидер — Пётр, Сталин, ещё кто-то. И всё стало хорошо. А пришёл плохой — всё валится. Может быть, надо всё-таки менять такую систему. То, что Александр Солженицын предлагает постоянно. Не так, может быть, и глупа идея создавать земскую структуру и мощную местную систему власти и правления, чтобы независимо от того, кто во главе страны стоит, умный или дурак, всё равно система бы держалась и развивалась, а не разваливалась от каждого нового прикосновения. Вот в Америке, мне кажется, несмотря на то, что мы её можем ругать за ее осознанную антирусскую политику, но система-то власти настолько гибкая, что поставь какую-нибудь обезьяну президентом, всё равно ничего не изменится и страна не развалится. Всё будут контролировать сенат, конгресс, ещё кто-нибудь. И по-прежнему экономика будет развиваться нормально. А у нас поставь во главе гориллу, так сразу же всё и исчезнет, рухнет. Так, что ли? Может быть, ставка на одного человека — это какая-то ошибочная русская ставка? Это говорит о внутреннем монархизме русского человека. Может, нам не надо для изменения правления идти по пути Америки или Европы, достаточно восстановить древний русский путь, путь Пскова и Новгорода? Может быть, если бы нам татары не помешали, и мы бы развивались по древнему русскому пути, такое бы самоуправление крепкое развили, что монархичность, когда всё держится на одном князе, монархе, царе, генсеке, нам бы и не помешала, как не мешает Англии или Норвегии, Бельгии или Дании? Вот Путин оказался, извините, ничтожеством — и всё валится. А если бы Путин оправдал наши с тобою надежды, то мы бы кричали ему "ура" и утвердили бы его всевластие на всю жизнь? Так может быть, изменить саму систему, чтобы не зависело всё от Путина, Ельцина и кого угодно другого, то есть уничтожить всевластный монархизм в русской душе?

В.С. И в Америке, и во Франции правят не короли или министры, правят финансовые группы. И у нас сейчас также. Другое дело, должен прийти человек, понимающий и трагические, и смешные, и традиционно-исторические условия, в которых формируется русский народ. Мы говорим часто, допустим, о русском национализме или о татарском. А давайте вспомним, кто у нас занимается национальными проблемами? Если честно говорить, то вряд ли сыщешь такие другие два народа в Европе, которые так тесно были связаны друг с другом, как наши, так побратались через общепролитую кровь. Ты посмотри, в Казани идёт Равиль — татарин, а лицо Есенина. Или вот я, допустим, перед тобой сижу. Меня часто спрашивают, не мусульманин ли я. А я ведь русский человек. Мы не можем быть ни политически, ни державно разноголосы. У нас должен быть единый народ, настолько мы уже взаимно проникли друг в друга. Иначе рассыплется наша Родина. Я приехал на Горный Алтай, сидим, выпиваем. Сидят со мной рядом старые-старые люди и говорят: "Вот ты русский человек. Зачем вы нас, русские, предали? Вы нас бросили". Я приехал в Хакасию — опять те же самые разговоры о предательстве. "У нас много православных, — говорят хакасы, — но нас изгоняют из всех храмов, устраивая там какие-то секты. Турция организует свои религиозные школы, а нам места нет". Мы исторически уже тысячу лет вместе. Вот бурят. Да, у него глаза иные, чем у нас, русских, но душа-то у нас давно общая, характер единый. Конечно же, со своим национальным оттенком, но практически уже единый. Ведь пережить столько вместе: эти войны, это строительство, эта боль друг за друга, боль за Родину. Поэтому во главе нашего государства должен быть один человек. Мощный и умный. Вокруг которого уже команда сплотится своя. А то я смотрю на Матвиенко. Ну, что она может сделать? А министр обороны Иванов? Они ничего не сделают со своим "богатым" потенциалом. Я не хочу о них говорить плохо. Но я бы на их месте просто отказался от руля, да и всё. А завтра приди в Кремль мощный человек — всё будет иначе. Мы такую страну заболтали и делаем вид, что ничего не происходит. Нам навязали проблемы Калининградской области, Крыма. Где наш Крым? Украина — братская, а младший брат должен уступить старшему. Почему этого не происходит? Все только от России ждут подарков. Чувствуется по настроению нашего Кремля, что мы и Калининград скоро сдадим. Или Сахалин. Сколько русской крови там пролито. "Чужой земли нам не надо, но и своей ни пяди не сдадим", — державно говорил Сталин. Народ бы встал. Нам нужны единое лицо, единый характер, единая воля — единая Россия многонародная. Да здравствует! И — вперёд! Больше нам ничего не нужно. А иначе нас так и будет качать, как в поганом ведре.

В.Б. Ну и как ты думаешь, произойдёт это единение или нет? Ты оптимист или пессимист?

В.С. Я верю, что через какое-то время, через мучения наших народов, может быть, даже ссоры, но единение все равно произойдёт. Потому что невыгодно нам жить порознь. Всем невыгодно. И украинцам, и казахам, и белорусам, и молдаванам. Что значит, в Чечне десять лет не могут закончить войну? Они её никогда и не закончат, если нас так будут ссорить с мусульманами. Я абсолютно убеждён, что мы ещё некоторое время помучаемся и, не дай Бог, ещё и навоюемся друг с другом, но непременно придёт человек — исстрадавшийся, сильный, многодумный, с огромной волей. И возродит не только русский народ, а все народы. Мы обнимемся, мы поднимем тост за великую Россию. Этому быть. И не миновать этого.

В.Б. Вернёмся к нашей литературе. Сегодня слово писателя почти не звучит. Как ты считаешь, почему это произошло, и веришь ли ты, что когда-нибудь опять настанут такие времена, когда можно будет опять сказать: "Поэт в России больше чем поэт"?

В.С. Почему произошло это разъединение? Мы говорили о газете "Завтра". Это единственная общенациональная центральная газета. Потому что в ней говорится о наших общих бедах, о русской трагедии. Видишь, как тяжело, когда разрушили журналы, разрушили жизнь нашу литературную — разрушили самое главное. Мы бы с тобой поехали сейчас в Коми и провели бы там День литературы Республики Коми. Да ещё бы литераторов 20 с собой захватили. На каждом заводе, в каждой школе выступили бы. И кто бы нас сопровождал? Наши братья коми: поэты, прозаики, публицисты, критики. Мы переговорили бы во всех аудиториях со всем народом, разных возрастов и поколений. А за чаем мы бы решали свои наболевшие вопросы: а русские меня вот тут обидели, а евреи меня вот тут обидели, а коми меня вот тут обидели. Но мы бы всё это проговорили, всё разрешили. После нас попробовал бы кто-нибудь призвать: "Долой русских!", да на него бы посмотрели как на сумасшедшего. Но мы так делали в Татарии при советской власти, в Башкирии, в Узбекистане — везде, куда попадали. Это были скрепы духовные. А переводческая школа? Не было семьи, где бы не слышали стихов Расула Гамзатова, Мустая Карима и других наших крупнейших поэтов. А сейчас — выходит сборник, допустим, тысячным тиражом. Раньше выходил сборник, предположим, братьев Даниловых — поэта и прозаика, якутов — трёхсоттысячным тиражом. “Роман-газета” — 7-8 миллионов экземпляров, до 10 доходило. По сути дела, каждый человек, чувствующий слово, имел возможность её приобрести. Сегодня же многое из того, что выходит, только на московский рынок и попадает. Мы отобрали у людей слово, мы слово посадили в клетку — это страшное дело. Писатель ведь такой человек, что сегодня он говорит с президентом, завтра — со слесарем, послезавтра он говорит с человеком, который сидит в тюрьме. Литература становилась храмом, вместо разрушенных физически храмов. Она была в какой-то мере и молитвой, и надеждой нашей. Читаешь Бунина, и даже Андрея Платонова, посмотри, какая там утонченность, какое слияние ощущений, наитий храмовых и твоего слова, твоей воли. Нет, взяли всё и разрушили.

В.Б. А кстати, кто твои любимые писатели? Кем ты в юности подпитывался? Кто на тебя влиял?

В.С. Я очень люблю Бориса Можаева. Ивана Акулова считаю великим писателем-страдальцем. Очень люблю и горжусь стойкостью его, мужеством его. Ивана Шевцова ценю и как друга, и как человека, и как писателя: три войны пройти, не оступиться, не поступиться ничем, пронести эту верность. Фёдор Абрамов — любимый мой писатель. Многие вещи раннего Виктора Астафьева люблю и принимаю. У меня с ним были хорошие отношения. Он мне как-то однажды сказал: "Валя, если бы меня меньше травили, я был бы иным писателем". Как теперь мне кажется, несколько добрее. Мы с ним спорили всё время. Это у нас тоже есть — не успеет человек сказать не то междометие, как уже обрушивают на него проклятия: "Ах, предатель!". И самый мой дорогой писатель из действующих — Юрий Бондарев. Самый мой любимый роман у него — "Берег". Я его читаю, как поэму. Эта книга у него, как оратория. Он отличается от многих прозаиков поэтичностью своих романов. Потом-то я узнал, что он и начинал как поэт. Из моего поколения ещё — Анатолий Жуков, Александр Проханов, очень сильный прозаик и, конечно, он оставит в литературе след от всего нашего пережитого, от этого горя нашего. А какой блестящий публицист — какая отвага! Какая боль! Боже мой! Недавно читал его передовицу в дороге. Так хотел прямо сразу и телеграфировать ему свои восторги и поддержку. Такими мы должны быть. Из более молодых — Володя Личутин, многие его вещи. Ну вот, назвал тебе своих самых дорогих. А вообще, я тебе должен сказать, Володя, я сам о многих из них написал. Ты тоже о многих и разных русских талантах пишешь, ты должен подтвердить мою мысль: сколько надо доброты накопить, сил накопить, чтобы говорить о других.

В.Б И терпения. И ласки. И чувства прощения — умения прощать других.

В.С. Да-да! У меня очерки о Проскурине, об Астафьеве, об Акулове, о Шевцове, об Абрамове, о Пикуле. Из поэтов — об Исаеве, о Васильеве, о Кедрине, о Ручьёве, о Гумилёве, о Клюеве, о Хлебникове. И я не могу так просто отписаться. Я обязательно напишу портрет, то есть должен максимально полно о человеке высказаться. И ты сам знаешь, как это тяжело.

В.Б. А ты родился и вырос где?

В.С. Я родился в селе Ивашлак, в Башкирии. Оттуда переехал на Урал. После семилетки устроился на ЧМЗ — челябинский металлургический завод. Электромашинистом, потом работал в мартене. Ты сам инженер, должен меня понимать. Допустим, я менее образован, чем какой-то доктор филологических наук. Но этот доктор тоже не знает, что такое мартен, не знает, что это за ярость, что за красота. Когда я обжигал свои зрачки — куда ни повернись — огонь и железо, но всё равно это прекрасно. Потом, Володя, когда я слышал, как ворона каркает, или как соловей поёт, или цветок пахнет, я после смены ночной падал в траву в лугах и плакал оттого, что есть они: земля есть, речка есть — эта великая и вечная сила!

В.Б. Ну а как ты пришёл в поэзию?

В.С. В поэзию я рано пришёл. Писать начал ещё до семи лет. А в седьмом классе уже печатался в районной газете. Когда работал металлургом, тогда уже тем более печатался и даже книги издавал. Помогали Ручьёв, колымчанин, Татьяничева Людмила Константиновна, Марк Гроссман, Александр Коркин. Хоть я и печатался, но членом Союза, конечно, ещё не был, а очень хотелось. Я рукопись стихов собрал в посылочку — и Василию Дмитриевичу Фёдорову. И написал ему записочку: "Я, такой-то и такой, работаю там-то и там, пишу то-то и то. Если я графоман — не отвечайте, не обижусь. Но если я человек даровитый, а вы не ответите, то я очень на вас обижусь". Прошло месяца четыре — ни ответа, ни привета. Я загрустил, и в бригаде моей тоже загрустили — значит, Валька графоман, хоть и печатается. И вот 7 ноября, как сейчас помню, заглядываю я, по обыкновению, в ящик почтовый по пути на утреннюю смену, а в ящике такая цветастая бумажка лежит — телеграмма: "Дорогой друг, поздравляю тебя с днём Октябрьской Революции, с прекрасной книгой стихов, которая пошла в набор в "Советском писателе". Срочно приезжай! Василий Фёдоров". Ну, для меня, знаешь, что это было? Даже сейчас мне тяжело об этом говорить без волнения. Я прихожу в мартен, переоделся в спецовку и к начальнику смены с этой телеграммой. Он тотчас же освободил меня от работы, вызвав сменщика. Да, это был праздник для всего нашего цеха, они все болели за меня душой. А потом я приехал к Фёдорову в Москву. Долго стоял у двери. Наконец, осмелился. Открывает мне дверь красивый седой человек в костюме. Увидел меня и, знаешь, что сказал: "Лара, на нём лица нет! Дай ему водки!" Она вынесла целый стакан. И дала мне одну клубничку. Я выпил, заел этой самой клубничиной. Он посмотрел на меня одобрительно так и сказал: "Ну, теперь заходи!" И с приглашённым позже Семёном Шуртаковым мы потом всю ночь пили и говорили, и я им читал стихи. Так меня через месяц и в Союз приняли. И я ещё раз хочу подчеркнуть, что впереди нас с тобой идущий человек, Володя, был и смелее, и благородней! Он перенёс уже это горе, а мы только по его следам идём. Судьба так распорядилась, что я провожал Василия Дмитриевича и в последний путь. Лариса Фёдоровна, Ирма плачут, а я им говорю: "Не плачьте! Посмотрите, какой красивый он лежит". Они посмотрели: " Ох, и правда, красивый!" И радостно так успокоились. После похорон и поминок в Доме литераторов хлынул такой дождь. Эта примета благая — Бог как бы взял во внимание пришедшего к нему человека. Я нигде никакой слабинки во время похорон не допустил, но когда в своей "Ниве" ехал по скоростной дороге уже после поминок, я заплакал. Слезами благодарности, слезами уважения к своему учителю. Слезами невозможности изменить случившееся. Вот так я и жил. А любил я многих своих старших товарищей.