Чтение онлайн

Возрожденный в Сталинграде фонтан "Детский хоровод" становится живоносным источником, у которого в День Победы немощные обретают исцеление. Эта символическая архитектурная композиция являет собой преграду для вселенского зла: "Хоровод - это символ солнца. Пионеры, ведущие хоровод - это дети солнца. Дети, ликующие в солнце и радости. Это образ молодого народа, создающего на земле царство правды, красоты и любви. Крокодил - символ зла, чешуйчатый змей и дракон, взятый в кольцо танцующими детьми. Зло охвачено волшебным кругом. Через этот круг злу не перебраться. Оно было запечатано, окольцовано. Тьма, поднявшаяся из глухих пучин, остановлена солнечным кругом".

Русские фольклорные песни "открывают в человеке забытые коды". В их словах и ритмах живет надвременная связь поколений, когда время еще не распрямлялось в ось, а сворачивалось в кольцо. Тогда человек ощущал родство со всем живым и чувствовал биение жизни в камне, воде и ветре.

Пушкин, ставший центростремительной силой романа, возникает в сознании Лемехова как универсальный культурный код, кажется, что пушкинские строчки русским человеком не заучиваются, а живут в нем генетически, передаются по наследству, делают каждого из нас "пушкиноязычным": "Пушкин, как на клавишах, перебирает все русские коды, представления русского человека о природе, государстве, Божьем промысле. Его стихи переложены на музыку, которая омывает глубинные чувства и верования русского человека".

Свои молитвы и чаяния Лемехов обращает к Державной иконе Божьей Матери: ""Державная" была хранительницей государства, попечительницей русских государственников". Он прикладывается к ней челом, ощущает ее тепло и дыхание, ощущает Покров Богородицы, распростертый над Россией.

И все эти силы существуют не обособленно, а перетекают одна в другую, сливаются в едином имперском реакторе, сияют в гранях имперского кристалла: "создавая новое оружие и возводя алтари, мы делаем одно и то же дело. Оружие отражает врага видимого, а храмы и монастыри заслоняют от врага невидимого. Наши зенитные ракеты и антиракеты прикрывают от ударов наши города, а монастыри и храмы развешивают над Россией незримый покров Пресвятой Богородицы, непроницаемый для злых атак".

Ключевым эпизодом в романе становится поездка Лемехова в Сирию, где ему Божественным промыслом в эпицентре теракта удается выжить. Но именно здесь он видит воплощение "стратегии хаоса", чувствует "ревущую волну хаоса, сметающую государства, рвущую заклепки, на которых держатся мировые устои". В воюющей Сирии Лемехов будто заражается бациллой распада. Так начинается нисходящая фаза в сюжете и композиции романа.

По-прежнему полный имперских сил, главный герой возвращается в Россию, и мир вокруг него начинает рушиться. Его место в правительстве занимает первый заместитель, оказавшийся предателем, отношения с любимой женщиной разрываются, родительский дом, хранящий воспоминания об отце и матери, сгорает. Все это "было похоже на то, когда в юности он старался представить две параллельные линии, которые пересекались в бесконечности. Из этой аксиомы проистекала пугающая геометрия мира, безумная математика жизни, где все перевертывалось, имело иные очертания, иные имена и формы, иные понятия и смыслы".

Лемехов пытается найти свою трагическую ошибку, видит ее то в ненамеренном противостоянии президенту, то в измене жене, то в убийстве на охоте медведя - тотемного зверя русского леса. Все попытки скрепить разрушающийся мир, избежать падения бесполезны. Лемехов становится одиноким скитальцем, блуждает по стране, лишается дара речи.

Но пропасть оказывается не бездонной, и Лемехов обретает новые силы для возрождения. Так начинается вторая фаза восхождения в романе. Лемехов находит энергетические колодцы в деревенском доме, где собираются люди, чтобы пойти в крестный путь и укрыться в пещере в ожидании Апокалипсиса. Они берут с собой заветные "часы русского времени и русских сроков", каждый произносит последнюю исповедь, надевает белые одежды. Но когда стрелки на часах встречаются, ожидаемого катаклизма не происходит, и остается лишь свет исповедального преображения.

Новые силы Лемехов находит в реликтовой природе Якутии, в ее бездонных серебряных реках и непроходимых лесах. Они хранят тайну мироздания, в них оживает и возникает перед Лемеховым, убитый им на охоте в другом конце русского мира медведь, прощающий охотника.

Новые силы Лемехов находит в Аркаиме - колыбели старых и новых цивилизаций, живущей "по часам, которые отсчитывают вечность": "Здесь нисходят на землю потоки бездонного Космоса, которые питают империи. Здесь зарождались великие империи прошлого. Здесь зародится великая империя будущего. Сюда в скором времени явится лидер, которого Аркаим вдохновит на создание новой империи".

Такие синусоидные сюжет и композиция - от восхождения к падению и вновь к восхождению - воплощают ключевые категории прохановской философии: пропасти русской истории и свет пасхального возрождения отечества. Русская история являет собой световод, по которому из империи в империю через все пропасти, преграды и катаклизмы перетекает Божественный свет. Потоки света пробиваются "сквозь тьму, пронзают ослепительными вспышками черные тромбы истории. Выполняют божественный завет о неизбежной победе света над тьмой, вечной жизни над смертью. Смерть одолима, не только здесь, на Земле, но и в бесконечной Вселенной, где гибнут звезды и умирают планеты. Смерть одолима, ибо мир сотворен как источник света, и тьма не объемлет его".

Жизнь Лемехова - это показанная в ускоренном темпе жизнь империи, имперский конспект. В Лемехове Проханов явил все этапы имперского развития: зарождение, становление, укрепление, расцвет, падение и воскрешение. Потому Лемехов - это особый тип героя нашего времени - человек-государство, человек-держава, человек-империя.

Его сердцебиение звучит в ритме имперского времени, его жизнь переплетена с имперскими временами и сроками: "Его судьба исчислена и расчерчена небесным чертежником, помещена в круг всеведущим геометром, который выбрал его мерой всех вещей, поставил в центр Вселенной и вращает вокруг него громадную карусель мироздания. Его судьба на учете. Она важна, ею ведают высшие силы. Его ожидает впереди великое свершение, и где-то на спирали времен отмечено мировое событие, связанное с его именем".

Его тело уподобляется пространству империи, вбирает в себя державный простор: "Он утомился и лег на землю. Раскрыл руки крестом. Одна рука уходила на восток, через великие равнины и реки, сибирские города и озера, к Китаю, который вздымал свои небоскребы, развертывал могучие армии, выплескивал в мир сгустки раскаленной энергии. Другая рука уходила на запад, касаясь готических храмов, великих европейских столиц, священных камней, которые веяли красотой и вечной распрей, предвестницей войн и нашествий. Его ноги протянулись к Ирану, к зеленым изразцам и зеркальным мечетям, к атомным центрам и танкерам, плывущим в горячих водах. Его голова покоилась на подушке полярных льдов, под радугами негасимых сияний". И это пространство теперь приросло благодатной землей, когда-то отрезанной от истерзанной плоти России. Имя этой земле - КРЫМ.

Крым Небесный, Крым Предвечный

В романе, наверняка вопреки ожиданиям читателя, не показаны события, непосредственно связанные с присоединением Крыма. Действия романа не разворачиваются на полуострове, никто из персонажей не обращается к его славной божественной и боевой истории. Но в этом парадоксе нет постмодернистской игры с читателем, нет расчета на прием обманутого ожидания ради сохранения интриги.

В романе Проханова Крым присутствует метафизически. Автору важно явить Крым как предчувствие, показать Россию накануне присоединения Крыма, запечатлеть ее моление о Крыме, ее усилия, направленные на воссоединение с Крымом. Крым мифологическим островом Буяном возникает перед Россией. Крым - огромная подводная лодка или сказочный кит перед самым всплытием, и в романе уже видна рябь на воде.

"Крым" звучит как предсказание в пушкинских стихах, как неразборчивое и пугающее пророчество провидца. Кажется, "Крым" анаграммой готов возникнуть из "Аркаим" - стоит лишь поворожить над звуками. "Крым!" - произносит русская природа раскатом грома. "Крым" выводит Якутия в наскальных письменах: "Одна строка с ее каменной вязью, озаренная солнцем, ярко светилась. Строка начиналась с буквицы. В этой буквице пламенели цветы, наливались плоды, перелетали волшебные птицы. В этой буквице синело море, плыли корабли, сияли дворцы и храмы. Она была обетованной землей, куда стремилась душа И вдруг прозвучало из скалы или из тучи, или из глубины сердца: "Крым". Не тот, что был нанесен на карты, а Крым Небесный, Крым Предвечный".