Чтение онлайн

Date: 26-11-2002

Author: Олег Головин

АПОСТРОФ

Эдуард ЛИМОНОВ. В плену у мертвецов. Серия: "Жизнь запрещенных людей".— М.: Ультра.Культура, 2002.— 438 с.

"Причины моей поездки в Горный Алтай были сугубо личными. И увлечение Рерихом, и легенда о Беловодье, и разочарование в Москве, и увлечение Евразийством, и желание посетить центр Азии…" — оправдывается заключенный Савенко Э.В. перед судом в своей новой (не хочется говорить "последней", как бы не сглазить) книге "В плену у мертвецов". И здесь же, за сто страниц до этого, автор беззастенчиво, и никого не стесняясь, дает частично "Теорию Второй России", за которую, в том числе, его и посадили. На самом деле на такой, безумный с точки зрения следствия, поступок способен только Лимонов, единственный "государственный преступник" из российских писателей со всемирной известностью, томящийся уже полтора года в застенках "Лефортово" рядом с Салманом Радуевым. Подобное, на первый взгляд, дурацкое противопоставление самому себе пронизывает почти всю книгу. Чувствуется, что одни главы (в особенности, в начале) пишет з\к Савенко Э.В., а другие (их меньше) — известный своей скандальностью и экзальтированностью писатель Лимонов. Зато качество "лимоновских" глав безусловно компенсирует количество "зэковских". Один "Разговор с русской интеллигенцией" чего стоит. Подсознательное проецирование лимоновских разговоров с Бродским и Шемякиным. Такое впечатление, будто беседуют два "полубронзовых" (как пишет Лимонов о себе) исполина с острова Пасхи. Оценивая пережитое, делясь воспоминаниями, со стороны исполина "из этого мира" делаются нескромные зарубки относительно своего будущего. А может быть, они и должны быть нескромными. Иначе в тюрьме долго не протянешь.

"Когда я выйду на свободу, я открою ресторан под названием "На нарах", или он будет называться "З\К". Посетители в моем ресторане будут сидеть на одеялах, на шконках, по стенам будут висеть носки. На дубках — синих тумбочках — будут подавать вареную селедку с перловкой. Будет один общий зал — копия общей камеры в Бутырке или Матроске — и будут отдельные кабинеты — "спецы" — в точности как моя хата 32 в "Лефортово"…".

Отрадно, что даже тогда, когда Лимонову грозит суммарно до 23,7 лет лишения свободы, он находит возможность писать, а главное думать такое. Более того, он на этом не останавливается. Даже в тюрьме фантазия у "полубронзового Исполина с острова Пасхи" не дремлет. Лимонов, уже подсчитав количество своей НБА (Национал-Большевистской Армии) — 13 человек, включая его самого, не долго думая, спроецировал это… угадайте, на что? Правильно, Христос со своими 12 апостолами. Среди которых, разумеется, нашелся свой Иуда Искариот: "Акопян, Артем Акопян. Я давно понял, что он работает на Контору. Не хотелось сейчас говорить об этом подполковнику. Пускай думают о моем неведении."

А еще, конечно, в этой книге есть и лимоновское предсказание. Точнее, открытое в себе Лимоновым умение предсказывать. Он вспоминает, что еще в далеком 1968-м году ни разу не побывавший на тот момент в Саратове 25-летний Эдичка написал "престранное" стихотворение "Саратов", которое заканчивается следующим образом:

Меня народ сжимает — не уйдешь!

Народ! Народ! — я более хорош,

чем ты. И я на юге жить достоин!

Но держат все — старик, дурак и воин.

Все слабые за сильного держались

и никогда их пальцы не разжались,

и сильный был в Саратове замучен,

а после смерти тщательно изучен.

Очень хочется верить, что хотя бы талантов Нострадамуса у Лимонова не откроется. В противном случае… "В плену у мертвецов" следует считать эпиграфом "В гостях у Дьявола". Тем более, уж если сравнивать Лимонова с Христом, то ему (Лимонову) куда более пристала роль Марии Магдалины, раскаявшейся проститутки, "своими волосами вытирающей ноги Христа". Этот момент описания библейской притчи в устах Лимонова гораздо более трагичен, чем можно предположить. Когда 17-летняя Маша, девочка из Питера, с которой они демонстративно на публике играли в "дочки-папочки", изъявила желание, как Мария Магдалина, "обслужить" своего "Христа", Лимонов был на вершине счастья. Потому что это тоже входило в их "игру в дочки-папочки". "Игру", в которую давно играет 58-летний, еще имеющий желание, но не имеющий детей, Лимонов. И это его личная трагедия, которая зеркальным отображением ложится на страницы его романов, по словам Лимонова, "репортажей из горячей точки — его жизни".

"В плену у мертвецов" — книга, вне всяких сомнений, абсолютно новая (в ней нет повторов с предыдущими) и интересная. Хотя бы потому, что в ней Лимонов предстает в десятке ипостасей. Лимонов-Революционер, Лимонов-Кобель, Лимонов-Христос, Лимонов-Герой, Лимонов-Плейбой… Только сквозь все эти прекрасные в своем инобытии ипостаси проходит один-единственный грустный, но гораздо более жизненный образ — образ заключенного камеры №32 "Лефортово" Савенко Э.В.

Точно так и глава "Мои пенелопы" с текстурой, которой обзавидовался бы де Сад, с зарисовками пяти, нет, шести подруг жизни Лимонова, заканчивается по-бытовому просто: "— Обедать будете?— заботливо спросил меня старый вертух, открывая дверь камеры…"

P.S. Свободу Лимонову!

25 ноября 2002 0

48(471)

Date: 26-11-2002

СРАВНИТЕЛЬНАЯ ПРЕЛЕСТЬ РАДИОСТАНЦИЙ (Отрывок из новой книги Эдуарда ЛИМОНОВА “В плену у мертвецов”)

Я никогда не нашeл бы времени размышлять и тем более писать о столь ничтожных вещах, как попсовая музыка, российское дерьмовое телевидение или мусорская газета "Московская правда", если бы не попал в спецтюрьму, в мир тишины и фактического одиночества. Ожидая в течение долгих месяцев в камере Лефортово, российской Бастилии, пока коварные иезуиты-следователи нароют на меня материал, я вначале написал о своих чувственных пристрастиях к гениям человечества ("Священные монстры"), затем маниакально увеличил свои прошлые мгновения счастья ("Книга Воды"). Далее я написал проект "Очертания будущего", а затем набросал историю НБП, она же моя политическая биография. Затем я написал пьесу. И мне стало не о чем писать. А писать было нужно, иначе мне пришлось бы лицом к лицу ежедневно жить с одиночеством спецтюрьмы. Вот в этот отчаянный момент я и бросился к предметам ничтожным, но доступным. К презренным, можно сказать, предметам: к радиостанциям, к единственной доступной нам в тюрьме газете, к телевидению, когда мне принесли телевизор. За неимением людей я сделал их действующими лицами моей трагедии. Они-таки являются полноценными, но недействующими лицами, участниками жизни.

В тюрьме я вынужденно слушаю радио. Оно вделано у нас в стену над дверью камер и управляется с пульта нашими тюремщиками. Таким образом, мы идеальные радиослушатели, убежать никуда не можем, и что дают, то и потребляем вынужденно. Поскольку своих событий в тюремной жизни нет (ну разве что эпохальные события типа: отныне, насмотревшись на омовения пленных чеченцев-мусульман, я стал подмываться из бутылки на дальняке), то ищешь событий вовне. От подъема до отбоя, то есть с шести утра до десяти часов вечера, обыкновенно нам подают меню из как минимум четырех радиостанций, каждая вещает часа по четыре. Правда, сплошь и рядом наши тюремные стражи отходят от меню и могут внепланово гнобить нас, например, каким-нибудь "Авторадио" часов десять подряд и лишь к вечеру включат "Маяк". Или за день заставят нас прослушать музыкальный мусор шести, восьми или десяти радиостанций. Но в основ-ном меню соблюдается.

Самая зачуханная и отвратительная радиостанция — это "Европа Плюс". Выхваляясь тем, что ее слушают в 560 городах России (несчастные города!), "Европа Плюс" на самом деле — пункт прокручивания одних и тех же занудных зарубежных и русских мелодий. Я пытался понять, записаны ли они у "Европы Плюс" заранее, блоками, и пришел к выводу, что "да". В течение нескольких часов песни не только повторяются, но звучат в третий и четвертый раз в том же порядке. Пара заунывных итальянских мелодий, пара мелодий "Джипси Кинге" (не самое худшее в репертуаре), несколько полудурковатых мутных голосов, причмокивающих речитативом, что они "dot Sacna", звучат трижды или четырежды и всякий раз в той же последовательности. То есть налицо блоки-"мосты" мелодий. Новости практически отсутствуют. Трудно понять, который час и что за страна у нас. Вдруг объявляется "семнадцать часов" и втыкается дебильный какой-нибудь синкопический пульс, годный для лечебной гимнастики. Новости на "Европе Плюс" все-таки есть, но новостная программа у них (лавэ, что ли, у них нет?) звучит один раз в несколько часов и можно ее так и не дождаться. Песенки на "Европе Плюс" захудало-прокаженные, и слушая их, представляешь низкорослую жопатую американку в блестящем розовом спортивном костюме, выполняю-щую упражнения Аэробике. Ритмы "Европы Плюс" за-худало-параноидальные, танцевально-визгливые. Синкопы взвинчивают бедный мозг заключенного и побуждают к самому банальному безумию, какое есть в словаре психиатров. Хочется намазать рожу пшенной кашей, нет, перловой, чтоб погаже, да так и сидеть, высунув язык. Совершенно непонятно, где предполагается слушать репертуар радио "Европа Плюс", в каком положении,— нарезая салаты, передвигая мебель, ожидая приема у доктора? Танцевать под эти синкопы немыслимо: они слишком истеричны. Музыка нечистая.

"Авторадио" недалеко ушло от "Европы Плюс". С той разницей, что на нем звучит меньше иностран-ных гнусных песенок, а больше отечественных гнус-ных песенок. Новости так же редки, как щепотка мяса в тюремном супе. Вообще, что-либо связное и человеческое, сказанное человеческим тоном, на "Авторадио" так же тяжело услышать, как и на "Европе Плюс". По утрам компания придурковатых молодых людей лепечет бездарные глупости: девушка, проигравшая пари, заключенное по результатам футбольного матча, высовывалась из окна и приглашала прохожих зайти. Якобы изображая жрицу любви из квартала красных фонарей. Весь день такая станция может обходиться без людей. Засадил кассету сборной солянки и ушел гулять. Один тип может обслуживать две таких радиостанции, как "Авторадио" и "Европа Плюс". "Авторадио", правда, сообщает о пробках на улицах столицы. Я только что явился с прогулки, где звучала советская бравурная песня о городе на Неве, фальшиво и противно: "Авторадио" во всей красе.

Радио "Максимум" редко появляется в тюремном меню. Отличить его от "Европы Плюс" можно только утром. Тогда в передаче "Жаворонок" развязный диктор предается безудержному бесталанному словоблудию. Так, 24 августа диктор, он же диск-жокей, в течение целого часа опять и опять повторял текст о ремонте квартиры. Суть сводилась к следующему: девушки охотно сдирают обои своими коготками, а вот клеить обои не хотят. Так что пусть человеческая речь и присутствует на радио "Максимум", она нарочито дебильна. Диск-жокею говорить слушателям явно не о чем, потому эфир заполняется, в полном смысле слова, разговорами о погоде. Несколько часов уже температура стоит на +13°. "Как же так!"— сетует диск-жокей. Сколько полезных вещей можно было бы рассказать народу за этот час? Научить иностранному языку можно было бы, познакомить с текстами Селина или Сада, или Жана Жене. Прочесть главы из книги Льва Гумилева.

"Русское Радио" — особый случай. Это "Московс-кий Комсомолец" эфира. Звезды — русские пряники — вульгарные охломоны Пряников и Чижов. Первый сально подшучивает над последним. Из шуточек воссоздается облик этакого грязноватого толстенького лоха-инспектора Коломбо эфира. На "Русском Радио" преобладают сперматозоидные песенки для тинейджеров, погруженных в мечты, как бы перепихнуться, одновременно с выяснением, как же это делается. "Ты" и "я" — герои этих песенок. "Любовь, как я тебя ждала-а-а!"— воет телка. "Перепишу любовь и жизнь начну я снова без тебя",— воет другая. Телкам есть о чем выть интенсивно, максимум через 15 лет на них погано будет смотреть, они торопятся. Будучи половозрелым и сексуально озабоченным зэком, сидящим на шконке в Лефортово государственным преступником, я вынужденно много думаю о "Русском Радио" и его певицах. Певицы эти поют на самом деле своим половым органом, у большинства певиц он толстый и ленивый, но есть несколько экземпляров и с сучьим тонким органом. Те, что с сучьим органом, должен признать, достают-таки нервы зэка, связанные с его мошонкой, и некоторое время с успехом мандолинят на них, вызывая в памяти крупным планом интимную анатомию последней любимой девушки. Это не значит, что певицы — большие мастера вокала или что песня — шедевр. Их успех у нас объясняется особыми тюремными условиями — мужчины без женщин склонны к нервной порнографической ревности. Песни про "ты" и "я" болезненно ху...т по нашим нервам и яйцам. Невозможность соития ("коитус") болезненно разрушает нас.