Чтение онлайн

Индустриализация «отстающих» стран Евросоюза могла бы создать площадку для столь необходимого в сложившейся ситуации экономического подъёма. В отличие от американской валютной системы, обеспечиваемой в основном военной мощью Америки, милитаристским железным кулаком, не подчиняющимся контролю, а тем более не позволяющим проследить, сколько печатается долларов, не говоря о каких-то штрафных санкциях, Евро в гораздо большей степени привязан к реальной экономике.

Попытки виртуализировать Евро, создать на его базе экономику чисто банковского деланья денег, не принесли положительных результатов. Поэтому страны Евросоюза, особенно те, что не являются промышленными локомотивами, стали заложниками сложившейся системы. Сейчас эти страны фактически вынуждены расплачиваться путём залога собственных земель, то есть за счёт потери национального суверенитета, который сохранялся внутри Евросоюза.

Все факторы в совокупности приводят к коллапсу экономики, по всей Европе создана своеобразная финансовая пирамида, таким образом, кроме стран, в которых существует мощная промышленность, как, например, во Франции или Германии, некому больше пустить капиталы на проведение индустриализации.

Приведёт ли сложившаяся ситуация к новой индустриализации отстающих стран Евросоюза? Конечно же, нет. Евросоюз сейчас бросит все силы на поиск средств для того, чтобы хоть как-то поддерживать и гарантировать социальные требования трудящихся. Индустриализация этих стран невозможна, поскольку на наших глазах уничтожалась достаточно мощная экономическая база Восточной Европы, чья промышленность, между прочим, могла бы послужить активом, способным обеспечивать и гарантировать Евро, делая его гораздо более реальным.

Но правительства Восточной Европы, бывшего соцлагеря, чьи члены являлись, до недавнего времени, а во многом являются даже сейчас, американскими лакеями, ориентировалось именно на уничтожение промышленного наследия социализма с целью перевода своих стран в роль финансовых должников. Характерный пример — экономика Венгрии, которая была мощной промышленной страной, где сейчас стоят все заводы.

То же — в Латвии, где в конце 80-х годов было сформировано несколько достаточно современных индустриальных центров, которые после модернизации могли бы стать важными опорными точками европейской экономики, но они были уничтожены в первую очередь политиками, которые, откровенно говоря, на тот момент имели на руках американские паспорта. Впоследствии Латвия стала закладывать собственные земли банкам, повышая потребительские возможности своих граждан.

Сейчас всем этим странам приходится расплачиваться. Реальна ли ситуация, в которой они вновь начнут строить то, что так упорно разрушали в 90-е годы? Лично я в подобное не верю. Скорее всего, их всех поставят в положение своеобразных прихлебателей, которые впредь будут постоянно что-то выпрашивать, ходить на демонстрации. В итоге это приведёт к усилению если не идеологии социализма, то других национально-ориентированных идеологий, которые будут включать в себя в том числе и требования большей социальной справедливости, своеобразного социализма, говорящего от имени исторического субъекта. Я думаю, это один из самых серьёзных кризисов Евросоюза в ряду тех, которые развивались на наших глазах.

Наблюдая за тем, как бурно население Европы реагирует на малейшие изменения социальных условий, в глаза бросаются тишина и спокойствие на просторах России. Наш народ ориентирован на воспоминания о социальных благах и гарантиях Советского Союза. Эти взгляды достаточно консервативны. Наш народ перестал ощущать себя субъектом истории, единой нацией, вообще понятие народ — в значительной мере понятие социологическое, конечно, в меньшей степени, чем понятие население, социологическое с политическим подтекстом. Народ становится нацией, когда становится субъектом истории и движется в рамках проекта.

Но народ Российской Федерации возник не по собственной воле, его историческое положение не является следствием длительной борьбы народа Российской Федерации, к примеру, за отделение от Советского Союза. Однажды все эти люди проснулись и узнали, что, вопреки их чаяниям, вопреки их воле к модернизации, трансформации, которую обещал Горбачёв, они вдруг оказались в совсем другом государстве, которое напоминает, честно говоря, спешно организованную резервацию. Это государство никоим образом не совпадает с историческими чаяниями многогранной российской нации. А ощутить себя субъектом, действующим от имени чуждого нам проекта, опирающегося при этом на кастрированное понятие Российская Федерация, я думаю, психологически очень сложно.

Александр ПРОХАНОВ. Когда заходит разговор о модернизации, обычно начинают говорить об инновациях в области промышленности и техники, о строительстве дорог, совершенствовании всевозможных технологий, в том числе социальных, в улучшении государственных институтов, таких как судопроизводство. Иногда говорят о модернизации общества в целом, об ускорении процессов формирования гражданского общества. Но никто не говорит о культуре. Отчего? Неужели культура занимает в современных модернизационных процессах периферийное место? Или же современные «прорабы модернизации» не видят или не распознают культуру как мощный инструмент воздействия на модернизационные процессы?

Елена ДРАПЕКО. Книги, спектакли, опера, наше русское прошлое полно примерами мощнейшего воздействия на общественное сознание. Чего стоит, например, создание русской национальной оперы, когда на сценах московских и петербургских оперных театров звучали «Борис Годунов», «Снегурочка», танцевали «Лебединое озеро», «Щелкунчик». Вся могучая кучка русских композиторов была тем гигантским инструментом, помогавшему русскому обществу переходить с одного духовного и культурного уровня на другой.

Теперь мы знаем, какое значение в ранние советские годы имели Книга, Кино, Спектакль, это целая эра. Постановка оптимистических трагедий Вишневского лучшими режиссёрами того времени, книги, с помощью которых стартовала советская власть, вся советская эра, удивительная авангардистская живопись Петрова-Водкина, Филонова, поразительная конструктивистская архитектура Мельникова, у которого учился весь белый свет.

Эпоха революционного порыва была сопряжена с появлением новых форм искусства. Искусство становилось частью нашего обновления и нашей революции.

Что такое книги и песни времен войны? Или такие спектакли, как «Русский вопрос»? Что такое песни Пахмутовой, сопровождавшие собой новый период освоения целины или наших таёжных дебрей? А как закрывалась советская эра? В период перестройки в свет вышли романы, которые закрывали советский период. «Белые одежды» Дудинцева, «Дети Арбата» Рыбакова, «Пожар» Распутина, «Печальный детектив» Астафьева. Всё это книги, завершавшие ворота советской эры, они играли огромную роль в ту бурную, восприимчивую к искусству пору.

В новые времена, когда изменилась идеология, радикально изменились представления о смысле человека, о типе общества, в котором этот человек действует, изменилась роль и функция искусства. Современный человек ориентируется не на подвиг, не на творчество, не на полёт, не на жертву, он ориентируется на комфорт, на потребление, на гедонизм. Лучшим человеком считается богатый, наиболее достойным — тот, кто сумел обеспечить комфорт и потребление, небожителями считаются наши миллиардеры и они создают вокруг себя культуру миллиардеров, их среду, искусство. Искусство развлечения, наслаждения, искусство, знаменующее все формы наслаждения, включая самые мучительные, изнурительные и декадентские, такие как наслаждение распадом, грехом. Вот одно из важнейших направлений современной либерально-буржуазной культуры.