Чтение онлайн

Пушкин в письме Чаадаеву от 19 октября 1836 года писал (в оригинале — на французском языке): "Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог её дал".

У нас мало кто понимает и принимает отечественную историю как неразрывное единство, один век хотят противопоставить другому, одни эпохи вообще "сбросить с парохода современности" (где теперь те пароходы?), другие — отредактировать до неузнаваемости.

Но "если вы стреляете в прошлое из пистолета — будущее выстрелит в вас из пушки" (Абуталиб Гафуров). Если вы не цените и отрицаете историю своей страны, своего народа, — вас самих никто не будет воспринимать всерьёз в настоящем и учитывать ваши интересы на будущее. И если вы делаете "лицом" специально созданной Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России при президенте РФ Николая Карловича Сванидзе, если председателем Совета при президенте РФ по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека становится Михаил Александрович Федотов, заявляющий, что главной целью его работы станет "десталинизация" общественного сознания, то дальше ехать некуда.

Никакого единства: ни народного, ни национального, ни социального, ни какого-либо еще — на подобной идеологической и правовой базе достичь не то что не удастся, а невозможно в принципе. Если один контракт игрока футбольной команды средней руки оказывается равным десятку тысяч среднестатистических годовых зарплат жителя российской провинции, которых не хватает на нормальное питание для семьи из трех человек, если Роман Аркадьевич Абрамович тратит на один ресторанный ужин в узкой компании пятнадцать таких годовых зарплат, то что вы называете разжиганием социальной розни?

Конечно, российская "властная вертикаль", мягко говоря, в значительной степени зависит от интересов крупного российского и иностранного капитала и чувствует себя не слишком зависимой от интересов "остального" населения. Поэтому и день 4 ноября сделала государственным праздником, альтернативным уже "негосударственному" и "плохому" 7 ноября. Хотя на деле не "другой" праздник надо было изобретать и пропагандировать, а объединить эти праздничные дни. Единство — так единство. А там, глядишь, и до всего остального дойдём.

Недавно обществу был представлен "Манифест просвещенного консерватизма" Никиты Михалкова, ключевой идеей которого явилось представление о России как об империи — то есть как об особом, не вмещающемся в иные социокультурные проекты "цивилизационном материке", гармонично объемлющем множество различных, порой трудносочленимых энергий.

Манифест этот, прозвучавший из уст приближенного к власти мэтра, предстает новой формой легитимации имперских представлений о России. Выяснилось, что "имперскость" актуальна, что она будоражит умы людей, что рассматривать Россию как-то иначе — значит пребывать в заблуждении. На наших глазах на "имперском" фланге совершается интенсивное идеологическое строительство.

Переживает возрождение Александр Дугин, мыслящий Россию как становой хребет Евразии, вокруг которого нынче разгорается главная геополитическая битва столетия. В совершенно иных терминах трактует имперское будущее "сверхновой" России "Третий проект" Сергея Кугушева и Максима Калашникова, грезящих о сетевом Нейромире, выстроенном Русским Братством на обломках индустриального общества. Империей является новое Царство, "собирающее вокруг себя мир", о котором мечтают авторы "Проекта Россия". Имперским является отношение к России, как к "миру миров, который не нуждается во внешнем обосновании", со стороны Виталия Аверьянова и Андрея Кобякова, разработчиков "Русской доктрины".

Собственный проект "Пятой империи" взрастила на своих страницах газета "Завтра". Наша империософия явилась квинтэссенцией двадцатилетних представлений, исповедуемых газетами "День" и "Завтра" с самого момента их основания — с тех пор, когда слово "империя", наряду с понятиями "патриотизм", "любовь к Родине" и "русский реванш", считалось табуированными, а носители этих терминов — "нерукоподаваемыми".

29 сентября 2010 года в Институте динамического консерватизма с докладом "Пространство империи: мечты и практика" выступил представитель совсем иного крыла российского истеблишмента, действительный государственный советник Российской Федерации I класса Модест Колеров (этот доклад, а также его обсуждение можно прочесть по адресу:. Главный редактор информационного агентства REGNUM, выдвинув максиму "Либо Россия существует так, как она существует — в качестве империи или квазиимперии, — либо её не существует вообще. Другой России нет", представил генезис имперских представлений о нашем Отечестве за последние два десятилетия, показав, как идеи эти, когда-то казавшиеся абсурдом и архаикой, ныне прочно вошли в общественное сознание большого постсоветского пространства, включая страны Восточной Европы, и с необходимостью должны быть присвоены субъектом-носителем в самой России.

Империя — не как текущая реальность, но как мечта о грядущей реальности — превратилась в победу, у которой появилось множество отцов. Но это не состязание в первенстве идей, а поразительная трансформация общественного сознания, для которого представление о России как об империи становится интегральным, связующим несовместимые идеалы. Одна лишь имперская идея способна объединить таких философских противоположностей, как, например, Сергей Кургинян и Александр Дугин.

В стане либералов, главных идеологических противников имперского ренессанса России, за все постсоветское время не возникло ни одного собственного проекта будущего — оттого, видимо, что либерализм не предполагает для нашей страны никакого существенного места в новом тысячелетии. Те же проблески проектного мышления, что на миг озаряли либеральный ум, — вроде "Левого поворота" Михаила Ходорковского или "Либеральной империи" Анатолия Чубайса — были вынуждены оперировать терминологией своих антагонистов. Видимо, имперскость действительно выступает в качестве фундаментального, неотъемлемого атрибута любого взгляда на Русское будущее, способного объединить не только "друзей и друзей", но и "друзей и врагов".

Империя наступает. Её поступь слышится далеко вокруг. Мы ждём следующего её шага — когда формулу "Россия — это империя" произнесет, наконец, сама Власть. Тот из лидеров, кто признает простую истину: "Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — империя. Смерть неизбежна", — тот и станет выкликаемым императором.

НА МОИХ ГЛАЗАХ концепт империи пережил интересную эволюцию в том, как он принимается общественным сознанием, насколько он является легитимным и насколько не зазорно оперировать этим словом. В конце 1980-х годов только два маргинальных движения или, если угодно, два полюса интеллектуальной традиции позволяли себе спокойно оперировать термином "империя". С одной стороны, это те коммунисты, которые стремительно превращались в национал-большевиков устряловской традиции, противостоящих сепаратистским национал-коммунистам на окраинах, и которые оперировали словом "империя" для того, чтобы придать новое дыхание легитимности Советского Союза. С другой стороны, концептом империи на моей памяти пользовались представители немногочисленной, но художественно яркой традиции, восходящей к так называемой "русской партии" 1960-1970-х годов, которые к концу 1980-х уже окончательно проснулись монархистами.

Для моей среды, для моего поколения оба эти варианта были неприемлемы. Во-первых, мы хорошо себе отдавали отчет в том, что устряловского типа легитимация власти большевиков была не результатом согласия или компромисса, а результатом спецоперации. Во-вторых, мы не могли быть в то время монархистами, потому что наше преобладающее настроение тогда можно было описать словами одного из моих тогдашних героев — Сергея Николаевича Булгакова, который в своих воспоминаниях о 1905 годе писал (в 1905 году он еще был красный), что он "гнушался самодержавием". Я тогда точно так же гнушался Горбачевым и коммунистической властью, у меня не было другого отношения к ним, кроме отвращения. Нужно было иметь очень большой стратегически отвлеченный исторический взгляд на события, чтобы быть тогда сторонником диктатуры, монархического принципа. Чтобы, имея перед глазами крах партийной диктатуры, говорить о том, что возможна иная полноценная православная конституционная или какая угодно монархия. Идти против течения — всегда удел немногих. Против течения я тогда не шел.