Чтение онлайн

"ЗАВТРА". Провокация?

Г.С. Именно так. Тот же Мэрилин Мэнсон мог бы эксплуатировать свой имидж, найденный звук, а он меняется. Последний альбом — у меня ощущение, что там главное — стихи, музыка откровенно второстепенна. В поп-обёртке подаются совершенно неправильные для западного общества идеи, мысли и вещи.

"ЗАВТРА". Но ты не отказываешься от лирики?

Г.С. Лирические вещи рождаются сами. Но что бы там ни рождалось — кроме песни "Никто не выжил", ни одна радиостанция ни одной песни с альбома не взяла. Значит, не зря я старался. (Смеётся.)

"ЗАВТРА". А "Сердце и печень"?

Г.С. Нельзя, потому что там есть про водку. Так нельзя уже и на рок-радио. Понятно, что пресловутый "формат" — это тоже синоним цензуры. Но сейчас получается такой парадокс. Глобально говоря, рок-музыкант всегда пел о том, какой он "плохой". Сейчас же получается, что надо петь о том, какой ты "хороший". Смешно как-то.

Где-то слишком много электроники, хотя "Опиум" — можно крутить — это старые песни, "золотой запас русского рока".

Нам по каждой песне подробно и аргументированно объясняли, почему она не может пойти в эфир.

"ЗАВТРА". Целый концептуальный альбом мог бы получиться, если издать переговоры с радиостанцией. А по какому критерию формировалась программа "Прекрасное жестоко"?

Г.С. Мне хотелось сделать всё максимально откровенно. Перестать писать сказки и назвать вещи своими именами. Выразить свои главные настроения данного периода. Именно поэтому мы играем "Порвали мечту" из репертуара "Агаты Кристи", с этой песни в моём творчестве начался переломный момент. В "Матрице" всё подчинено концепции. Альбом я пишу, как книгу или как спектакль. Если песня мне даже нравится, но чувствую, что она чужда в контексте программы, я её уберу.

"ЗАВТРА". В интервью десятилетней давности журналу "Иначе" ты негодовал по поводу Ницше. Но в подаче "Матрицы" много того, что обычно именуется "ницшеанством"?

Г.С. Многое зависит от личных симпатий и антипатий. Например, я безумно уважаю как визионера, как человека не от мира сего Даниила Андреева, но читать "Розу мира" мне скучно.

Я недавно понял, что мне вредно читать философов, читать идеи — я начинаю теряться: какие из них мои, а какие нет. Отныне я себя специально ограничиваю, чтобы знать, что это мысль моя, а не откуда-то вычитанная. Единственный французский философ, которого сейчас читаю, — это маркиз де Сад.

Поэзия же для меня во многом на Маяковском началась и на нём же и закончилась. Не считая Хлебникова и иже с ним. Ещё в какой-то мере Александр Вертинский. Но Вертинский больше артист, отдельно стихи его читать непросто. В его песнях бывают очень сильные строки. Образы, его любимые контрасты, где идёт лирика, а потом внезапно — чуть ли не бранное слово. Но Вертинский — всё-таки поэт-песенник. То, чем в принципе и я занимаюсь, я не поэт.

"ЗАВТРА". Но в программе "Прекрасное жестоко" стихи играют заметную роль.

Г.С. Я счёл нужным это сделать. После смерти Ильи Кормильцева у меня был период графомании. Думал, говорил исключительно стихами. Написал множество стихов — большая часть дрянь, конечно, такое акынство . Но что-то выразило основные мысли того периода. Стихи, которые я счёл более-менее достойными и нужными, вкраплениями вошли в программу. В следующем альбоме, думаю, стихов уже не будет.

"ЗАВТРА". Глеб Самойлов периода альбома "Декаданс", периода альбома "Майн Кайф" и сегодня…

Г.С. Это разные люди. "Декаданс" — это самовлюблённость и эстетство, "Майн Кайф" — трагичное восприятие действительности, мистицизм. Именно с этого альбома я начал какие-то политические контакты. А сейчас — радикализм.

Хотя можно сказать, что всё это один и тот же человек, но проходящий путь. И как мне кажется сейчас, путь достаточно закономерный.

Когда весь СДК МАИ орёт строки из альбома "Прекрасное жестоко", я чувствую, что жизнь прожита не зря. Или хотя бы альбом не зря записан.

Меня многие обвиняют в том, что я не взрослею. Но для меня это и есть процесс взросления. Группа "Матрица" — это взятие ответственности за каждое сказанное слово. Я просто взросление понимаю не так, как его понимают общественные институты. Взросление — не угасание, равнодушие, скорее это понимание и себя как личности, и своих желаний, и ответственности за то, что ты говоришь.

"ЗАВТРА". Как же тогда получается, что "Маленький Фриц", записанный в двадцатилетнем возрасте, пришёлся кстати именно сейчас?

Г.С. Потому что для меня самого это был очень неожиданный и взрослый альбом, так я его воспринимаю до сих пор. Неожиданный даже тогда, потому как тема Второй мировой войны в таком ракурсе не волновала, кроме фильмов о Штирлице. "Маленький Фриц" был неожиданным тогда. Таким же чудом я его воспринимаю сейчас, и он достаточно органично вписывается в новую программу.

"ЗАВТРА". Но записан-то он был "самовлюблённым эстетом".

Г.С. У меня всегда было какое-то "раздвоение личности". То, что в рамках "Агаты Кристи" я следовал определённым установкам, давало мне безбашенную свободу параллельно группе. Хотя это и случилось два раза во время "Маленького Фрица" и во время не вышедшего альбома "Свистопляска". Сейчас я эту полную свободу снова получил

"ЗАВТРА". Нельзя же сказать, что "Агата Кристи" — это вериги, твои авторские амбиции там полноценно выражались.

Г.С. Так или иначе, это всегда был компромисс. И, возможно, у каждого из нас имелся внутренний ценз, что может быть "Агатой Кристи", а что — нет. Мы чувствовали эту грань. Это было не на политическом или мировоззренческом уровне, но даже на эстетическом уровне. Мы могли спорить, объединяться в альянсы друг против друга. По поводу строчки, песни, музыкального фрагмента. И только когда втроём: Вадим, Саша Козлов и я, — находили компромисс, тогда и получалась группа "Агата Кристи". Это было оправданно. Но наступило время, появилось осознание того, что, может, творческой жизни осталось и не так много, и что пора что-то сказать самому и отдельно.