Чтение онлайн

Сетования распространились и на такое обстоятельство: да, сорта селекционной пшеницы, которыми снабжала советская власть, были более продуктивными, давали больший урожай. Но та пшеница более прихотлива, требует ухода и бдений агрономов. А освобождённые республики ничего этого обеспечить не могут. То есть американец упрекнул советскую власть, что она почти десятилетиями обеспечивала республики Средней Азии высококачественным зерном.

Каковы же были бы эти упреки, если бы советская власть этого не делала — не снабжала дружественные народы продуктами питания именно под благородным предлогом: не кормить хлебом досыта, чтобы в случае распада, катаклизма, ядерной зимы и других бед, азиаты остались бы с менее прихотливыми дикими сортами пшеницы.

А сколько бы их, жителей Средней Азии, вообще выжило, если бы советская власть не заботилась об обеспечении продуктами питания? Как приросло население этих республик за годы советской власти? Как увеличилась продолжительность сытой жизни? И к гипотетической ядерной зиме в итоге они подошли в реально хорошей демографической форме.

Но и упрекающий американец был непозволительно снисходителен к нашей вине. Она гораздо более глубока. Ведь мы не только в области зерна провинились. Но и от болезней лечили, прививки ставили, больных выхаживали, вместо того, чтобы тоже — на волю всевышнего положиться, диким образом чтобы пробавлялись. Бог дал, Бог взял. "Человек — он простой".

А развитая медицина — это что, как не угроза, не бомба замедленного действия в случае катаклизма? Ведь, если бы врачебной помощи не оказывали, больных детей не выхаживали, прививок не ставили, то люди были бы, как и дикие растения, более неприхотливыми. И у них в случае катаклизма было бы больше шансов выжить. Поскольку лечили, выхаживали, роды цивилизованно принимали, то поставили народы под удар! Империя зла, да и только!

Да это демократы мало советскую власть-то ругают! Она, оказывается, якобы заботой, ставила народы под удар возможных катаклизмов. Надо было ничем не снабжать, не лечить, не учить. Но советская власть человеконенавистнически вредительством подобного рода занималась. Устроила народам сытомор!

Правда, сейчас, когда народы Средней Азии получили свободу и возможность подготовиться к катаклизмам, занимаясь, как в средневековье, собирательством, игнорируя врачебную помощь, что-то счастья своего не распробовали и стремятся к нам: к семенному фонду, к врачебной помощи. Ведь оставались же на обширных просторах Средней Азии и невозделанные поля, где наверняка дикие растения сохранились. Вот их и надо культивировать! Есть еще возможность ухватиться за спасительный корешок дикого растения!

То, что спасли миллионы детей разных народов от голода и болезней, ставится нам в упрек. Точно так нас, если выживем под катком демократии и реформ, обвинят в том, что мы, давая работу этим народам, от катаклизмов их отучили. Если бы мы их здесь не привечали, давая возможность кому — работать, кому — грабить, они бы на родине поднаторели в искусстве выживания. Мы — хронические вредители.

А вот американцы повели себя в отношении индейцев правильно и гуманно. Пример для подражания! Кого-то перебили, а оставшихся согнали в резервации, поставив в условия, идеальные для будущих катаклизмов: на грань выживания, не обеспечивая семенами, не оказывая медицинскую помощь, не уступая свои рабочие места…

К подобным упрекам нам не привыкать. Если уж Минкин рыдал, что его соотечественников от Гитлера спасли… Когда слышу, что Россия оказывает помощь тому или иному государству, понимаю, что одной строкой в судебном обвинении в гаагском трибунале у нас прибавилось. Так и слышу: "Именем человечества обвиняю Россию в том, что обеспечивала финансами, одеялами, лекарствами, зерном, квалифицированной медицинской помощью, предоставляла работу…" И все обвинения — особо тяжкие.

В этом повествовании я не буду раскрывать сути нынешней военной реформы, называемой "Переходом к Новому облику", не буду цитировать политическое руководство нашей страны и прибегать к авторитетному мнению. Я просто расскажу про свою судьбу. Судьбу лейтенанта, оказавшегося за бортом Вооруженных Сил Российской Федерации.

Для мальчишки, родившегося в семье офицера ВМФ, да еще в Севастополе, мысль о том, чтобы пойти по стопам отца и стать защитником Родины, настолько же естественна, как для птенца стрижа стремление к полёту. При этом я хорошо видел на примере своего отца, что жизнь военного непроста. Мне было немного лет, но я прекрасно помню, как в середине 90-х офицеры Черноморского флота не получали зарплату по полгода, как моя мама изощрялась с пайковой тушенкой, придумывая из нее всё новые блюда, и "одалживала" из наших с сестренкой копилок мелкие монетки на хлеб. Я помню, как с приходом Путина на флоте стали рассчитываться с долгами, и в офицерских квартирах стали появляться новые телевизоры, пылесосы и микроволновые печи, считавшиеся до этого роскошью. Но не это было главным у офицеров. Главное, что корабли стали снова ходить в походы, пускай старые, ржавые корабли, но моряки снова почувствовали, что они нужны России. И казалось, смута прошла, казалось, все встало на свои места…

В 2002 году, в возрасте 14 лет, я, с согласия отца и под слёзы мамы, решил поступить в Нахимовское Военно-Морское училище, здание которого прямо напротив "Авроры", в славном городе на Неве. Верна поговорка: "Флот — романтика для тех, кто на нём не служит". Служба здесь была, пожалуй, почти настоящая. Было всё: и наряды, и строевая подготовка, и парады на Красной площади, и шлюпочные регаты, и дальние походы… Здесь всё было в первый раз. И тот внутренний рост от 14-летнего подростка, нервно прокалывающего палец иголкой, пришивая погон к "фланке", до зрелого 17-летнего юноши, гордо расправившего плечи, стоящего в выпускном строю и уверенного, что всё ему в этом Мире подчинится, — этот самый рост может почувствовать только тот человек, который закончил или "Нахимку", или Суворовское училище. И это ощущение было не просто каким-то бахвальством. Приезжая в отпуск в родной Севастополь и приходя на уроки к своим бывшим одноклассникам, которые, кстати, учились в одной из лучших школ города — в "Московской" (так ее прозвали в народе — школа построена для детей офицеров флота за счет правительства Москвы), я ощущал себя переростком в детском саду. Все было как-то слишком детско: вроде и предметы те, и темы похожи, но отношение между учителем и аудиторией совершенно иное, но поведение во время урока какое-то развязное, а требование к знаниям намного ниже. Понимание, насколько мы (нахимовцы) были более подготовлены к службе, да и к жизни, пришло позже, в военном вузе, но об этом ниже. Как же теперь обидно смотреть интервью наших "Великих полководцев" в юбке, рассказывающих про то, что они, понимаете ли, не видят смысла в строевой подготовке, нарядах и парадах, что офицеры в Нахимовском и Суворовских училищах заменяются гражданскими педагогами, а выход в город будет осуществляться не по увольнительным, а в любое свободное время. Для не обремененного военным опытом читателя может показаться, что я пропагандирую солдафонщину. Но это не так. Именно всё это и создает систему, воспитывающую молодого человека как будущего защитника Родины. И вряд ли можно найти офицера, который, пройдя эту школу, жалеет об этом. А при разговорах наших реформаторов, что данные учебные заведения будут выпускать не только будущих офицеров, но и просто госслужащих, сразу задумываешься: а зачем на это тратить деньги Министерства обороны? Зачем продолжать набирать в училище девушек, когда выпускникам парням некуда пойти?..

После выпуска из НВМУ, что соответствовало окончанию школы, я поехал в Москву. Решил продолжить обучение в единственном гуманитарном военном вузе страны — Военном университете. Специальность была выбрана не очень популярная в среде военных, но меня привлекавшая — журналистика. Конечно, как и в любом месте, в Военном университете были и случайные люди: кто-то пришел получить бесплатное образование и закосить от армии, наивно полагая, что курсантская жизнь слаще солдатской, кого-то пихнули родители в расчёте, что их чадо перевоспитается, а кто-то просто от безысходности — у тех, кто живёт за МКАДом, очень часто нет денег на учёбу единственному мужчине в семье.

Пять лет учёбы. За это время было многое… Меня как выпускника Нахимки с первых дней поставили на должность командира учебной группы. Ох, как это сложно — командовать такими же как ты, особенно ближе к выпуску, когда через некоторое время все будут стоять в равном лейтенантском строю. Как-то в один из длинных казарменных вечеров лейтенант Егор Устьянцев сказал мне: "У тебя 29 человек в подчинении. Твоя задача, чтобы все дошли до выпуска". Дикие слова! Многие курсанты старше меня, я так же пришел учиться, как они, а должен "довести их до выпуска". Два года казармы, потом общежитие на Большой Пироговской, отремонтированное за наш счет, из которого нас же выселили в начале пятого курса по непонятным причинам (многим пришлось работать охранниками в ночных клубах и раздавать рекламки у метро, чтобы снимать жильё в Москве, поскольку абсурдность приказа переехать в заполненную младшим курсом казарму понимало и само командование, кстати, общежитие — до сих пор пустое), полевые выходы, стажировки, стрельбы — всё это пролетело, как один день. 26 июня этого года на Поклонной горе нас, военных журналистов, выпустилось 27.