Чтение онлайн

Поэтому я согласен с критикой маканинского "Асана" Аркадием Бабченко. И дело не в том, что где-то в мелочах писатель ошибся (ошибается и любой фронтовик в своих мемуарах), — дело в общей ложной атмосфере "Асана". Это придуманная книга о придуманной войне.

Я искренне удивился, что за комплекс неполноценности сидит в талантливейшем писателе Владимире Маканине. Замени он Чечню на какую-нибудь фантастическую Чурляндию, смени в романе десяток бросающихся в глаза географических наименований и реальных событий из истории чеченской войны — и в результате получилась бы некая убедительная антиутопия в духе Оруэлла или Замятина.

Что его так тянет вслед за Прохановым по реальным следам войны? Может быть, Маканин и написал о них двоих свой блестящий рассказ "Ключарев и Алимушкин". Пара неразлучных друзей-недругов. Я заметил это давно, с нашей общей молодости. Проханов пишет свои первые романтические книги о сибирских стройках — и вслед за ним, как бы отрицая его, Маканин пишет опровергающий всю строительную романтику Проханова очень сильный рассказ "Гражданин убегающий". Но Проханов-то сам объездил все стройки, прежде чем писать свои романтические технократические утопии, а Володя Маканин ни на одной стройке в жизни не бывал, всё писал "из себя".

Прошли годы, отгремел сначала август 1991 года, потом ожесточенный кровавый октябрь 1993 года. Проханов пишет о них своего "Красно-коричневого". Маканин, как бы стремясь унизить, опошлить героизм жертв 1993 года, пишет свой сусально-эротический роман в рассказах "Испуг", посвященный тем же событиям кровавого октября, только увиденным глазами похотливого старичка.

Думаю, в этом заочном поединке Маканин заведомо проиграл. Даже в самом его романе бойня и гибель людей остались отдельно, а сопли и слюни онанирующего старичка, лапающего бабенку в разгромленном Доме Советов, — отдельно.

Начались новые войны. Проханов ездит по воюющей Чечне, появляются лучшие прохановские книги, классика мирового батализма: "Идущие в ночи", "Чеченский блюз".

В продолжение прохановской темы, но опять как бы опровергая его, Маканин пишет сначала свой рассказ "Кавказский пленный", а затем роман "Асан". Он, никогда не только не воевавший, но и не служивший в армии, хочет победить своего давнего друга-оппонента на его же поле батальных сцен. Если в своем технократически-индустриальном состязании они оба, как писатели, были наравне, ибо психологию гражданина убегающего якобы на стройки, а на самом деле: от жен, семей, детей, от самой жизни, — можно было представить и не побывав ни на одной из строек, то психологию войны, мистическую ауру военного противостояния, эстетически-ужасающее чувство близкой смерти, запах крови и пороха прочувствовать со стороны никакой писатель, не соприкоснувшийся вблизи с войной, не может.

Да, в нынешнем либеральном обществе именно маканинский "Асан" получил главную литературную премию, а прохановские чеченские повести замалчиваются. Но все ведущие литературные либеральные критики проговариваются хором, что "Асан" — это надуманная проза, написанная вослед прохановским книгам.

А молодые прозаики — как правило, прямые участники чеченской войны, и, к тому же самых разных политических и эстетических взглядов, — упрекают Маканина не в мелких ошибках, а в более страшном: игровом, шуточном отношении к гибели людей. Может быть, Владимир Маканин и талантливее всех этих молодых писателей, пишущих о войне, но для того же участника военных действий Аркадия Бабченко "война страшна не тем, что там отрывает руки-ноги. Она страшна тем, что там отрывает душу". И потому ему оскорбительны все литературные фэнтези на тему войны.

Конечно, Бабченко прав, бросая в лицо Маканину хлёсткую фразу: "Погибшие люди — не тесто для выпекания литературных пирожков". И очень верно пишет молодой критик Андрей Рудалев: "Владимир Маканин в рассказе "Кавказский пленный" моделирует ситуацию, где красивое соседствует с уродливым, со смертью. "Красота постоянна в своей попытке спасти. Она окликнет человека в его памяти. Она напомнит". Это то, что призвано спасти человека, не дать полностью войти в ту роль, которую навязывает война. Для человека невоенного, как Владимир Маканин, самое страшное на войне — не смерть, а то состояние, когда человек перестает быть человеком, теряет способность чувствовать красоту. У Бабченко красота нефункциональна, она отвлекает бойца, мешает адаптироваться к ситуации. Это обман, мираж, как тишина, в которой чувствуется всевластие смерти. Война умело маскируется, стремясь обмануть человека, именно поэтому она приобретает эстетические характеристики — сравнивается с женщиной, мимолетной возлюбленной. Красота таит опасность, её присутствие настораживает: "Хорошо, — подумал он, — красиво. А ведь где-то там чехи. Где-то там война, смерть. Притаилась, сука, спряталась под солнцем. Ждет. Нас ждет. Выжидает, когда мы расслабимся, а потом прыгнет". Настоящая сущность войны — уродство, грязь, нечистота во всех ее проявлениях, постепенно обволакивающие все мироздание.

Потому на войне и женщин, как правило, не любят, а насилуют. Не до тонкой и нежной чувственности. И потому не веришь во влюбленность русского солдата в чеченского пленника. Дело даже не в гомосексуальной теме. Когда каждый куст стреляет, "зеленка" — это жуткий враг, вряд ли любой бисексуал в этот момент будет улавливать тончайшую чувственность. Он будет убивать, или насиловать, или защищаться. Еще один военный писатель Эрнст Хемингуэй писал: "Война — одна из самых важных тем, и притом такая, когда труднее всего писать правдиво. Писатели, не видевшие войны, из зависти стараются убедить и себя, и других, что тема эта незначительная или противоестественная, или нездоровая, тогда как на самом деле им просто не пришлось испытать того, что ничем заменить нельзя".

Потому и не получилось ничего путного у Маканина ни про октябрь 1993 года, ни про чеченскую войну. Несопоставимы рассказ "Кавказский пленный" Владимира Маканина (1994), разыгравшего игровую ситуацию с чувственным влечением героя Рубахина к прекрасному пленному чеченцу, и реальные случаи с пленениями "чехов", которых без промедления убивали при попытке к бегству.

Совсем иное у Проханова в "Идущих в ночи". Когда нет веры ни в нацию, ни в государство, приходит вера в друга, в фронтовое товарищество, вера в Бога, в высший замысел человека. Да, он голый и босый, но он жив, и его ждет новое Крещение. Бездна подождет. Его военный герой не ропщет: "Звонарь пел о себе. Готовил себя к чему-то, о чем уже знал. К тому, что витало над ним среди темных развалин. Сделало его избранником среди всех здесь сидящих [...] он был отмечен. [...] Удалялся от них в свой отдельный и грозный путь…" У него даже нет реальных врагов. Ибо и чеченцев он, убивая, воспринимает, как подобных ему, попавших в такую же ситуацию людей. Нет великой веры в победу, которая вела солдат в годы Великой Отечественной войны. Даже показ зверств чеченцев его не вдохновляет, потому что он знает, и он сам, его собратья по оружию, так же будут в меру необходимости зверствовать.

Реальное отличие прохановской прозы от прозы его младших собратьев по перу в том, что он, кроме отдельного героя, видит еще и общий замысел войны, видит интриги политиков и бизнесменов. В молодой военной прозе нет пока этого взгляда сверху. Может быть, поэтому современная военная проза и не стала общенародной, не стала заметным явлением в жизни общества, даже внутри самого литературного процесса.

Из заметных явлений современной военной прозы зрелых писателей, при этом не сторонних наблюдателей, я бы выделил "СМРТ" Эдуарда Лимонова, "Письма мертвого капитана" Владислава Шурыгина и военные рассказы Николая Иванова.

Книга Лимонова называется "СМРТ". Не мягкое русское "смерть", а пронзительное сербское "смрт". "Сербская смерть быстрее русской, она как свист турецкого ятагана", — пишет в предисловии автор. Тема Сербии присутствует и в других книгах автора — таких, как "Книга воды", "Священные монстры", "Книга мёртвых" и др. И вот, наконец, вышла книга рассказов, посвящённых балканским событиям 1991-1993 гг. Спокойно, рассудительно, без лишних эмоций и красивых метафор повествует автор о своём участии в тех, далеких уже, событиях. Нет здесь былых "изысков", вроде "группового изнасилования, в котором сам участвовал в полупьяни" ("Анатомия героя"), нет и сознательного наполнения текстов ужасами войны. Лимонов пишет о боях под Вуковаром, об осаде Сараева, о сражениях в Книнской Краине, об армейском быте и бедствиях беженцев, о трагедии смешанных браков в условиях гражданской межнациональной войны, о взаимной ненависти и ожесточении и, конечно, о смерти.

Его книга сильна не только героями и страшными образами войны, но прежде всего — общим замыслом, который всегда есть у писателей старшего поколения. Даже если он, этот общий замысел, и выглядит достаточно спорным, как у Лимонова. Как обычно, он не скрывает своего презрения к обывателю: "Тем из читателей, кто занят гнусной и скучной деятельностью в одном и том же офисе или трудом на одной и той же фабрике, либо на одном поле, или согнувшись перед облезлым компьютером, стоит страшно загрустить и возненавидеть себя". Лимонов, как всегда, категоричен. В жизни каждого мужчины должна быть война, какие бы формы она ни принимала. И если её нет — значит, нужно искать.