Чтение онлайн

Нельзя в статье о военной прозе пройти мимо блестящей книги Владислава Шурыгина "Письма мертвого капитана". Книги, откровенно замолчанной и справа, и слева, не замеченной критиками.

В своих рассказах, объединенных под обложкой этой книги, автор сводит образы самых разных людей, попавших на чеченское побоище, старается понять каждого из них. Если бы он был просто воин, солдат, офицер, спецназовец — он, наверное, и не смог бы увидеть никакой иной правды, кроме боевой: своей и своих товарищей по оружию. Владислав Шурыгин тоже видит эту правду, колючую и жестокую. Он, профессиональный военный, всегда готов подставить плечо, взять в руки автомат, сесть за руль бэтээра. Но какая-то частичка его ума и таланта всегда, в любом походе, в любом рейде — витает над схваткой, фиксирует приметы иного мира, улавливает бормотание брошенных стариков и женщин, запоминает тон и характер наезжающих из центра комиссий, и даже вслушивается в попрёки, раздающиеся с вражеской стороны. Нет, он не старается понять правду врага. Это путь к поражению. В том числе и творческому. Не старался же Лев Толстой понять правду Наполеона, и даже для позднего Виктора Астафьева, с его пацифизмом, немцы в романе "Прокляты и убиты" оставались подчёркнуто чужими. В военной прозе, от Ремарка и Хемингуэя, от Толстого и Куприна, всегда господствует правда своего народа, своей религии, своей идеологии. Так и в военных рассказах Владислава Шурыгина мы видим не плакатную верность идее войны или идее государства. Солдаты и офицеры в прозе Шурыгина нутром понимают, что они защищают самих себя от наползающего на них зла. Они узнаваемы теми, кто прошел войну и уцелел и сейчас живет в городах и поселках России. Может быть, как писатель, Владислав Шурыгин родился именно на войне, осознав, что даже самый блестящий военный очерк не способен передать непостижимую мистику войны, объяснить героику русского солдата. Так военный журналист Владислав Шурыгин начал творить свой миф, подобно какому-нибудь первобытному охотнику, переполненному знанием и чувствами. Кто такой его якутский солдат "великий Мганга", общающийся с посланниками Смерти? Кто такой его "мертвый капитан" из разведки, пишущий письма неведомо кому, дабы уяснить истину для себя? Кто такой кайсяку знаменитого вертолётчика полковника Калинина, словно бы умерший вместе со своим командиром? Это всё — мифы войны, становящиеся самой главной её правдой. Физиологическое знание войны и её быта Шурыгин соединяет с мистикой, почёрпнутой из древних книг. Так когда-то молодой Эрнест Хемингуэй из окопных зарисовок испанской войны лепил героев своего романа "По ком звонит колокол", так соединял героику традиций и книжную культуру японский самурай Юкио Мисима, так фиксировали в письмах домой свои первые военные впечатления фронтовые лейтенанты Юрий Бондарев и Владимир Богомолов.

Первый слой правды в прозе Шурыгина — правда человека, непосредственного участника боевых действий. То, что невозможно выдумать: запах войны, цвет войны, вонь и гарь от пожаров и взрывов, сырость и задымленность, вкус крови и вкус пота.

Второй слой правды — это правда ситуаций, правда обстоятельств. Любой сюжет должен быть достоверен. Танкист Эрик Хабибуллин мог остаться со своим танком в спецназе внутренних войск, полковник Калинин мог и должен был вызвать огонь на себя, тем более и терять ему было нечего, — чечи уже в открытую лезли в подбитый вертолет. Бывают и такие генеральские сынки, как Олег Кудрявцев, пожелавший узнать, что же такое война и чуть было не отправившийся на тот свет во время первого же допроса пленных.

Третий слой правды — это уже правда образа, правда характера. Героям веришь во всех их действиях: в любви и в ненависти, в спасении и в гибели, в жестокости и в прощении..

Четвертая правда, объединяющая все рассказы в единое целое, — это подлинное неприятие нынешней власти, обрекающей и армию, и народы наши на нищету и унижение. И как противостоять этому?

Каждая война даёт России своих писателей. Не сразу — иногда проходят целые десятилетия, прежде чем пережитое на войне двадцатилетними пацанами оказывается вновь пережито и прочувствовано уже в книгах, в характерах героев, в ритмах романного мышления. Появилось и у нас уже новое поколение молодых писателей войны, весьма отличных от Проханова и Маканина, Лимонова и Шурыгина. Писателей, рожденных самой войной.

Беда в том, что их проза так и не стала главным событием литературы, тем более главным общественным событием. Можно свалить всё на затухающий интерес к чтению вообще. Но и в читательской среде эти книги прочитали, сдержанно похвалили и почему-то отложили на полку. Герой молодых авторов лишен чувства общей правды, общей вины, общего героизма, общего предательства. Чего хотите, но — общего, значимого. Все новые книги — это, как правило, лирическая проза. Только не о любви, а о смерти и крови. Писатели, пришедшие с войны, почувствовали полную свою заброшенность: и равнодушным обществом, не замечающим ежедневных потерь, и политической элитой, развязавшей из своих коммерчески-политических интересов эти локальные конфликты, и прессой, откровенно отвернувшейся от них и воспевающей противника. Тогда — во имя чего они сражались? И здесь уже сами собой приходят сравнения с американскими войнами во Вьетнаме, в Ираке, в Афганистане.

Можно было воспевать современную прозу, как литературу о настоящих героях, как прозу о сильных личностях. Но такое воспевание героев требуется лишь бурно развивающимся странам — Китаю, Индии, такую прозу, такой кинематограф поддерживают в США. Россию тихо ведут к гибели, и политическая элита откровенно занижает интерес к героизму во всех его проявлениях.

Чеченская война родила своего прозаика спустя пять лет после его возвращения из солдатских окопов. Страшный роман "Патологии" Захара Прилепина. Страшный своим реальным знанием войны. Я бы его, не задумываясь, поставил в один ряд с ранней фронтовой прозой Юрия Бондарева и Василя Быкова, Константина Воробьева и Виктора Астафьева. Захару Прилепину было во время написания этого романа двадцать восемь лет. Примерно столько же было и начинавшим писать свои романы и повести фронтовикам Великой Отечественной. Их также не рвались печатать в журналах и издательствах — даже не из-за цензуры, а прежде всего из-за их тяжелой и непривычной правды о войне. Вроде бы без вымысла, без романтики и сюжет ещё не так лихо сколочен, как у профессионалов пера, но какое-то мистическое угрюмое знание всего, что реально там было, — "за чертой милосердия", как когда-то очень метко сказал Дмитрий Гусаров, — начинает захватывать рано или поздно любого читателя.

Сам Захар воевал в Чечне и в 1996, и в 1999 годах. Может, и писать стал в память о своих убитых товарищах. Сначала печатал какие-то свои заметки в "Лимонке", в "Завтра", в "Дне литературы", потом ещё в электронном виде о романе узнали первые читатели через Интернет. Но в сетевом потоке халтуры он мог бы и затеряться. Журнал "Север" поставил как бы свой знак качества. Придал роману законченный печатный вид. С этим романом Захар Прилепин сразу вошел в лидеры своего поколения. На голову опередив всех своих сотоварищей, уже годами публикующихся в толстых журналах.

Это уже наша реальная история. И террористы "Норд-Оста", и кажущаяся свирепость Буданова — почти такие же герои живут и действуют в романе "Патологии". Любой из отряда Семеныча: Язва, Шея, Скворец, Хасан, Плохиш, да и сам главный герой, от имени которого пишется роман, командир отделения Егор Ташевский, — могли бы оказаться на месте Буданова; любой из воюющих с ними чеченцев мог бы стать героем террористического действа. Только там, в Чечне, и слов-то таких про террор не знают, там воюют безжалостно и беспощадно. И не убьешь ты, вчера ещё студентик и маменькин сыночек, волею судьбы попавший в армию, воспитанный на самых гуманистических идеалах, — убьют тебя. Война, одним словом. И, если ты на войне, то иди и воюй.

Хорошо ещё, когда есть хоть какое-то время набраться опыта, как у Егора и его друзей из отряда, нормальных русских ребят, вначале ещё и не понимающих, что такое смерть и как можно убивать стоящих перед тобой с виду мирных людей.

"Убиваемые шевелятся, вздрагивают плечами, сгибают-разгибают ноги, будто впали в дурной сон и вот-вот должны проснуться… Подбежал Плохиш с канистрой. Аккуратно облил расстрелянных.

— А вдруг они не… боевики? — спрашивает Скворец у меня за спиной. Я молчу. Смотрю на дым. И тут в сапогах у расстрелянных начинают взрываться патроны. В сапоги-то мы к ним и не залезли. Ну, вот и спрашивать не надо…"

Точно так же, спустя время уже чеченцы убьют и Скворца, и Язву, и Андрюху Коня.

"Пацанов убили, — думаю я и морщусь. — Господи. Им бы жить!" — хочется мне закричать…"

Придет время, и герой романа убьёт в упор своего чечена. И выживет, один из немногих в отряде.

Придет время, и уже опытные, обстрелянные ребята сами будут рваться в бой и мстить за погибших друзей. И отказываться — даже контуженные и раненые — уходить из отряда, потому что их уже связывает зарождающееся военное братство. Придет время — и выбитые из своего здания бойцы не будут уже чувствовать ни холода, ни голода, будут брести часами по холодной воде, ибо выйти из воды — означало умереть.

В романе Захара Прилепина практически нет отрицательных образов. Даже трусоватый Руслан со временем вписывается в их отрядную жизнь. Все, как братья, у всех всё общее. Но и к этому братству они пришли лишь через законы войны. Или будут вместе и выживут — или каждый за себя, и все погибнут. На войне нет места эгоизму.

В "Патологиях" есть всё: и героизм, и мужество, и храбрость, и постоянное, бесшабашное пьянство, иной раз с перебором, заканчивающееся гибелью собственных друзей. Есть какая-то партизанщина, бездарное планирование операций, равнодушие иных командиров к судьбам рядовых бойцов. Всё это не декларируется, не утверждается языком газеты и публицистики, а следует из сюжета произведения, из действий его героев, органично вписывается в художественную ткань романа.

Удачей романа "Патологии" я считаю соединение, с одной стороны, той доподлинной окопной правды, которую знают лишь те, кто сам воевал, деталей военного быта, реальных подробностей боевых операций, а с другой стороны — талантливого исполнения литературного замысла.

Вслед за романом появились военные рассказы, вошедшие в книгу "Грех". В чём-то эти рассказы посильнее и помастеровитее романа. Как бы в противовес господствующей политике автор дает читателям образ сильного и мужественного героя, что и не нравится многим критикам, певцам пустого и серого постмодернизма.