Чтение онлайн

А вот кто в мае 1967 года составлял и распространял письмо в президиум Четвертого съезда писателей в поддержку письма Солженицына туда же: сам Сарнов, Борис Балтер, Наум Коржавин (Мандель), Владимир Корнилов да какой-то Юрий Штейн — тоже, как на подбор. Письмо это подписали 80 человек, среди которых русских — около двадцати, почти все остальные — друзья Сарнова: Войнович, Лазарев (Шиндель), Слуцкий, Рощин (Гибельман) и т.д. То есть тут они составляли примерно 3/4, а вот с известным письмом "Раздавите гадину!" в "Известиях" 5 октября 1993 года картина более отрадная — их там всего-то лишь половина.

А кто были, по выражению Сарнова, те "присяжные борзописцы, которые по приказу с самого верха кинулись взахлеб хвалить "Один день": в "Правде", в "Известиях", "Литературке"? "Сочинение это пришлось ей (ораве? стае? шайке? банде? — В.Б.) сильно по душе". Ну, вообще-то, похвал было много. Но самым первым присяжным борзописцем (неужто по приказу с самого верха?) ещё в рецензии даже не на книгу, а на рукопись выскочил обожаемый старец Корней Чуковский; потом принялся взахлёб — знать, по тому же приказу — нахваливать уже книгу именно в "Правде" Самуил Маршак, о котором Сарнов когда-то написал чувствительную книгу; тут же в "Литературной газете" вылез ещё один присяжный борзописец и близкий друг нашего критика Григорий Бакланов — и тоже взахлёб. Именно на их захлёб счёл нужным опереться Твардовский в известном письме Константину Федину, возглавлявшему тогда Союз писателей, о "деле Солженицына": "Литературное чудо" — так озаглавил свою рецензию на рукопись "Одного дня" К.И. Чуковский..." и т.д.

Вот какова с молодых лет среда обитания критика Б.Сарнова — сплошь присяжные борзописцы.

Наконец, вспомним, кто и совсем в недавнее время душевней всех прославлял Солженицына? Говорящий мим Радзинский.

Кто взывал с телеэкрана "Читайте Солженицына!"? Аномальный умник Борис Немцов. Опять же, "все наши".

Но когда Полубессмертный свою роль выполнил, некоторые из борзописцев вдруг призадумались: "А не антисемит ли он? Ведь ещё образ Цезаря Марковича в "Одном дне" представлен без должного обожания... Странно... Сомнительно… Подозрительно..." А портретики в "ГУЛАГЕ": Ягода, Френкель, Сольц, Берман... К чему бы это?

У нас почему-то всегда стесняются анализировать событие с национальной точки зрения. Даже пустили в ход ловкую придумку, например, о преступности: "Преступность национальности не имеет". Она не должна иметь её перед законом, но у нас и тут имеет. Многочисленные факты вопиют: кавказцы убили нескольких русских ребят. А нам говорят: это инопланетяне. И отпускают прямо из зала суда или даже из отделения милиции. Только после многолетних раздумий Путин решился, наконец, убрать с должности министра МВД, которое несёт главную ответственность за борьбу против преступности, инопланетянина Рашида Нургалиева.

А вот Маркс и Плеханов, Ленин и Сталин не только не избегали национального аспекта явлений, но порой считали его совершенно необходимым. Так, Ленин в статье "Как чуть не погасла "Искра" рассказал, что в 1900 году на совещании в Швейцарии при обсуждении вопроса о создании партии Г.В. Плеханов был решительно против приёма бундовцев: "Вы молоды, — шумел маститый теоретик и пропагандист марксизма, — и плохо знаете это "колено гадово". Они националисты, и хотят не социализм строить, а эксплуатировать русских. Партия должна быть русской!"

А женат он был, между прочим, на Розалии Марковне Богард (1856-1949), бывшей ему искренним и преданным другом.

Разумеется, с Плехановым, несмотря на его огромный авторитет, можно было не соглашаться, спорить, что Ленин тогда и сделал, но важно, что они не стеснялись об этом говорить, спорили. Правда, Ленин по достижении тогдашнего возраста Плеханова и сам сильно вознегодовал против "бундовской сволочи" и "еврейских марксистов, которые скоро на нас верхом будут ездить".

Но вернёмся к нашим феноменальным баранам. В 2000-2001 годы появился двухтомник Солженицына о русско-еврейских отношениях "Двести лет вместе". Казалось бы, само заглавие преисполнено доброжелательства: ведь сколько прожито бок о бок! Да, были трения, взаимные обиды, но нельзя же всё это вечно помнить, давайте и дальше нога в ногу, ноздря к ноздре шагать в прекрасное завтра. Разве не так?

А вскоре вышла отдельным изданием работа Валентина Оскоцкого "Еврейский вопрос" по Солженицыну" (2004). Автор — еврей, в прошлом — любимец "Правды", потом — беглый марксист. По нынешним временам, только таким и можно верить, тем более, работа — предсмертная. Так вот он, пересказав разные оценки, в конце концов — как бронзой по мрамору: "Настаиваю категорически: на пятистах страницах плотного книжного текста я не нашел ни единого прямого повода заподозрить писателя в антисемитских пристрастиях" (с.6). Даже заподозрить! Правда, тут одна ошибочка: в двухтомнике не 500 страниц, а 1050. Тем убедительней мнение Оскоцкого: на тысяче с лишним страницах не поймал ни одной антисемитской блохи... Я его хорошо знал: большого ума человек.

Мало того, эта работа вышла под эгидой Московского бюро по правам человека. А директор этого Бюро — Александр Брод, члены совета — Леонид Жуховицкий, Александр Рекемчук — кто тут русский? Да разве они напечатали бы неправду, не выгодную себе!

Но у Сарнова ушки на макушке, он самый чутконосый критик наших дней. Он не верит даже своим соплеменникам и друзьям.

Тут надо осветить эту фигуру поярче. Критик всю жизнь одержим буйными страстями. Их три. Его первая большая страсть — патологическая любовь к писчей бумаге. Честно признаётся: "Я с детства питал какую-то странную необъяснимую любовь к тетрадям, блокнотам, записным книжкам — вообще к бумаге". Думаю, что никакой загадки тут нет. Просто уже тогда в подкорке жила мечта писать и писать, печататься и печататься, притом — как можно больше. Так что, точнее сказать, тут не любовь к бумаге, а страсть к его поглощению своими письменами. В советское время эта страсть удовлетворялась слабовато, выходили у Сарнова книги не часто и были страниц по 100-200-300, ну, от силы 350. Зато уж ныне, когда нет никакого контроля и цензуры, он развернулся! Вот книжечка "Скуки не было" — 700 страниц (41 печатный лист), и это только первая часть воспоминаний, вторую я не видел. Да уж наверняка не меньше. Затем одна за другой выскочили фолиантики в 600 страниц (38 п.л.), в 830 с. (43 п.л)... 830 с. (43 п.л)... 1000 с. (52 п.л.)... 1200 с. (62 п.л).... И всё каким форматом! И вот "Феномен Солженицына". Мне дала её посмотреть соседка по даче. Это 845 страниц. Правда, на 3/4 или даже 4/5 она, как и другие его книги, состоит из чужих текстов — от Льва Толстого да Валерии Новодворской. Но это не важно, главное, бумажная страсть удовлетворена полностью!

Кстати, Солженицын тоже был одержим этой страстью. "Раковый корпус" — 25 листов, "В круге первом" — 35 листов, "Архипелаг" — 70, "Теленок" — 50, а там ещё необъятное десятитомное "Красное колесо", "Двести лет вместе" — 66,5 п.л. ...Сопоставимые объемы! А причина такого поглощения бумаги у обоих одна — мания величия: оба уверены, что все, ими написанное, ужасно важно, бесценно и интересно для читателя.

Примечательно, что при такой страсти к писанию Сарнов до сих пор не понимает некоторых простейших правил приличия в этом деле. Например, нельзя же ставить подряд одно за другим имена разных людей. А у него то и дело видим: "у жены Гриши Свирского Полины" — 3 имени... "шандарахнула бы Лидия Корнеевна Веру Васильевну Смирнову" — 5 имён!.. "друг Василия Семеновича Семён Израилевич Липкин" — 5 имен!.. "дневники секретаря Константина Михайловича Симонова Нины Павловны Гордон" — 6 имён!.. "отрывок из письма Татьяны Максимовны Литвиновой Эмме Григорьевне Герштейн" — 6 имён"!

И так далее. Ну, какой гений?

А какими словесами нашпигованы его тексты!.. "Тезаурус"... "флагеллант"... "макабрический"... "каталептический"... "филиация"... "экстраполяция"... "сублимация"... "контаминация"... Уж не говорю о таких более внятных речениях, как "аллюзия"... "оксюморон"... "перифраз"... "эскапад"... Какая учёность!..

А рядом с этой изысканной учёностью — оксюморончики такого пошиба: "Он что, вам в щи насрал!" С другой стороны, некоторые из этих мудрёных слов и даже литературоведческих терминов, что любой критик обязан знать, Сарнов просто не понимает. Например, у него перифраз — это пародийное коверкание, перефразирование какого-нибудь известного текста. Так, уверяет, что где-то когда-то какие-то школьники распевали:

Союз нерушимый голодный и вшивый...

Вот, говорит, вам типичный перифраз. О школьниках тут, разумеется, полное вранье. Это он сам сочинил и просил мамочку напевать ему перед сном. А о перифразе — как раз вшивая неграмотность, ибо это слово означает не коверкание, не перефразирование чужого текста, а совсем другое — иносказание: не "лев", а "царь зверей", не "чемпион мира по шахматам", а "шахматный король", не "критик Бенедикт Сарнов", а "графоман Беня" и т.п. Он не понимает даже столь простого литературоведческого термина, как "гипербола", но писать об этом уже просто тошно.