Чтение онлайн

–  Ну… я пойду. До свидания!
– сказал вдруг чиновник и ушел. Через пять минут он в своей комнате настроивал скрипку.

Когда он ушел, Вера Александровна вдруг захохотала.

–  Вот образованность!
– проговорила она сквозь смех.
– Ты, Надя, заметила, что он пришел в туфлях и на правой ноге у него туфля разодравши?

–  Очень нужно мне замечать!
– сказала та сердито.

–  Ах ты, наказанье! Опять запилил!
– проговорила отчаянно Анна Петровна и вскочила на ноги.
– Кухарка! Поди-ка скажи ему, чтобы он не играл, - сказала она Пелагее Прохоровне.

Пелагее Прохоровне это приказание показалось странным, и она подумала сперва, что ее хозяйка дурит.

–  Ну, что ж ты стоишь? двадцать раз тебе, что ли, надо приказывать?

–  Да как… - начала было Пелагея Прохоровна, но в это время что-то затрещало в соседней комнате, и оттуда вышел майор.

Если бы этому майору пришла фантазия нарядиться в башкирский малахай и серый войлочный зипун, опоясав его ремнем и заткнув за ремень нагайку, никто бы в нем не узнал русского человека; он даже и теперь, в своем майорском сюртуке, походил скорее на отъевшегося кондуктора железной дороги из башкир.

Он вошел в кухню, тряхнул правой рукой, заглянул на полку одним глазом, нюхнул воздух и сел на стул, растопырив ноги и сделав руки фертом.

–  Славно выспался, - проговорил он охриплым голосом и уставил на Веру глаза, точно бульдог.

–  Я думаю, этот прохвост помешал со скрипкой?

–  А!
– промычал майор, вопросительно повернув голову и уставив глаза на Анну Петровну.

В этом взгляде так и замечалося, что майор не любил часто ворочать голову.

Анна Петровна повторила свои слова.

–  Ну, дак что ж? Пусть пилит… Мне какое деле, - проговорил нехотя майор.

Все молчали. Девицы, казалось, тяготились бульдожьими глазами майора; майор сопел.

–  Вы что же удрали от меня?
– спросил вдруг майор, глядя на Веру.

–  Еще бы не уйти! Вы напились пива-то и нас лезете угощать, - сказала Надежда.

–  А! Угощать, говорите, лезу… А!
– улыбаясь, говорил майор.

–  Бутылок десять, кажется, выпили. Колька! сколько ты покупал бутылок?
– спросила мальчика Вера. Майор тоже повторил этот вопрос.

–  Только восемь; а в прошлый я шесть раз бегал; бутылок двадцать выпили, - ответил мальчик.

–  Ах, ты!.. Ты с пивом и арифметике выучился!

–  Ну, что вы тут сидите! Идите в комнату!
– сказала Анна Петровна.

–  А надо еще пива купить! не купили?

–  Нет.

–  Што! Брр!!. Вас все нужно учить…

–  Ну-ну! Идите-ка в комнату.

–  Ой!.. А я еще и не пойду один-то… Вы здесь, и я здесь; вы там, и я там; где вы, там и я, - проговорил майор, мотнув головою, и захохотал.

–  Ну, а вы-то что глаза тут портите! Уж темно становится.

–  Да, в жмурки можно играть, - проговорил майор, встал, махнул рукой, поглядел одним глазом на полку и заковылял в коридорчик.

Девицы пошли за ним. Анна Петровна пошла к жильцу унимать, чтобы не пилил на скрипке.

–  Экая махина!
– проговорила Пелагея Прохоровна, когда в кухне остались мальчик и она.

–  Здоров! Этта как-то смазал Надежду Александровну, так цельный месяц она провалялась.

–  Отец, што ли, ихной?

–  Отец! любовник ейной!

–  Што ты врешь!

–  Я правду говорю, не маленький. Слава богу, мне девятнадцатый год.

–  Ох ты хвастушка!
– Пелагея Прохоровна захохотала.

–  Помереть сейчас… У меня и невеста есть.

И Пелагея Прохоровна захохотала пуще прежнего.

Вошла хозяйка.

–  Это што за смех! Уж не любезничаете ли вы?

–  Да вон он говорит, ему девятнадцатый год и невеста есть!
– проговорила, смеясь, Пелагея Прохоровна.

–  Вот как!
– И Анна Петровна захохотала и со смехом пошла в комнату, откуда пришли вместе с нею майор и дочери ее.

–  Невеста, говоришь, есть?
– проговорил, хохоча, майор, подняв мальчика.

–  Што ж такое?

–  И свадьба скоро?

–  Не по-вашему.

–  Не по-нашему, говоришь? Молодец! Умница!.. Женишок!!! Скажите! а мы и не знали, что у нас жених есть… Кто же твоя невеста?

–  Это уж мое дело.

–  Конечно! Конечно! Про это не говорят… Скажите пожалуйста! А! Брр!!. И приданое есть?.. Ах ты, каналья!

Мальчик рванулся и выскочил в сени. Майор минуты две держал руку в том положении, как он ею поддерживал мальчика. Он глядел в потолок, тогда как Анна Петровна побежала в сени догонять мальчика. Девицы хохотали. Но больше всех хохотала Пелагея Прохоровна, которую чрезвычайно смешила вся фигура майора.

–  Каков?! Бр!!. Скажите!
– сердито говорил майор.

–  Выскочил!
– говорила, смеясь, Вера.
– А еще хвастались: шашкой по десяти человек сразу в Польше убивали!

–  Я?!
– проговорил запальчиво майор и двинулся.

Девицы взвизгнули и убежали в комнату. Майор заковылял за ними.

Несколько минут из комнаты слышался хохот девиц и визг Веры Александровны.

Пришел тот жилец, который просил самовар.

–  Что же самовар?

–  Ой, барин, тут не до самовару… Тут у нас комедия; ох ты, господи!
– хохотала Пелагея Прохоровна.

–  Ну, подай самовар!

Пришла Анна Петровна запыхавшись и объявила, что мальчишка исчез.

Майор сидел у Анны Петровны до двух часов. Сперва он играл в карты с Верой и Надеждой, потом выпил четыре бутылки пива и пел непонятные для Пелагеи Прохоровны романсы. Сели опять играть в карты; но майор скоро заспорил, обругал всех сволочами, уронил стул и ушел, грозя всем перебить скулы. Чахоточный жилец еще после чаю ушел, сказав, что он сегодня домой не придет, а у другого жильца было двое гостей, для которых Пелагея Прохоровна два раза бегала в кабак за водкой и которые, попев и пошумев немного, скоро уснули в комнате жильца, где попало.

Майор Петр Иваныч Филимонов стал известен в Мокрой улице года с четыре, с тех пор как он, пересмотрев в этой улице несколько комнат, проклиная Большую Садовую, Гороховую, обе Подьяческие, все три Мещанские улицы - за треск, за прокислый воздух, за то, что там он большею частию нарывался на немок-хозяек, которые будто бы лупили с него большие деньги и не уважали его майорскую особу. Он водворился в мезонине, нанимаемом вдовою-полковницею, доживавшею в то время седьмой десяток. Комната у майора была большая, светлая; кровать его была занавешена; окна выходили в огород, и поэтому он мог вволю наслаждаться пением петухов, мяуканьем кошек и лаем собак; полковница была старушка добрая, прислуга у нее была послушная. Зажил майор хорошо. Но через четыре месяца ему сделалось скучно. Делать нечего: считать деньги надоело, писать и читать он не любит, я идти никуда не хочется. Придет он к полковнице, сядет против нее. Полковница, в огромных очках и огромном чепчике, вяжет чулок и что-то нашептывает; в комнате у ней накурено ладаном. Она успела уже выведать от майора все его прошлое и настоящее, так же, как и он в четыре месяца выведал от нее не-только настоящее и прошедшее, но и будущее, которое состояло в том, что полковница ежедневно ждала себе смерти, тогда как майор ни за что не желал умереть и не знал только, что делать ему завтра. Не о чем даже было и говорить. Новостей в Мокрой улице так мало, что о них довольно поговорить с четверть часа. Полковница вяжет, майор сидит, смотрит на полковницу, и в голове его вертится только одна мысль: умрешь! И он силится развить эту мысль, но и развивать тут нечего: "Умрешь - и все тут, а мы поживем".