Чтение онлайн

–  Сидору Данилычу!
– сказал молодой высокий рабочий, снимая шапку.

Сидор Данилыч поглядел на сказавшего, оглядел вошедших и стал считать на счетах.

–  Аль спесив стал! Не узнал Егора Шилова?

–  Проходите, молодцы, проходите!

Мальчик повел пришедших в другую комнату с двумя окнами, в которой также стояла железная печь с трубой, проходящей в третью комнату с одним, не очень светлым, окном. Комната эта была оклеена старенькими палевыми обоями, и в ней стояло четыре стола. За одним из них сидело четверо мастеровых - двое в тиковых засаленных халатах, двое в пальто, с передниками, зачерненными донельзя; у всех были лица черные, руки тоже черные.

Рабочие уселись за два стола. Лоцман потребовал Полуштоф. Пелагея Прохоровна стала было отговаривать брата от участия в водкопитии и уговаривала пить чай, но товарищи Панфила сказали, что здесь, в харчевне, чаю нет, потому что здесь черная половина.

–  Это ты откуда, братец, взял, что здесь черная половина?
– спросил один мастеровой, вставая и набивая свою трубку табаком.

–  Коли не черная! чаю не подают, - в трактир посылают.

–  А знаешь ли ты, что такое черная половина?

–  Ты не приставай, - обиделся молодой высокий рабочий!

Появилась водка, стаканы; лоцман налил стаканы, налил и Пелагее Прохоровне. Та стала отказываться.

–  Ну, полно! здесь мы с тебя деньги не возьмем: мы по-дружески. Пей.

–  И эта барышня тоже с вами на судах работала?
– спросил опять мастеровой с трубкой.

–  Нешто нельзя бабе на судах робить?

–  Самое последнее дело, я тебе скажу, если баба чем иным прокормиться не в состоянии.

–  Это верно, - подтвердили товарищи мастерового.

Наши рабочие не возражали. Мастеровые отстали; они разговаривали между собой о своих фабричных мастерах, десятских, о заработке; рабочие, с своей стороны, рассказывали впечатления по сплаву каменья - и между разговором скоро распили полуштоф, закусывая редькой и ржаными сухариками.

–  Похлебать бы чего, робята?
– предложил лоцман.

Оказалось, в харчевне есть щи. Принесли на стол две небольшие деревянные чашки, две деревянные тарелки, на которых на каждой было мясо фунтов по пяти и ложки: хлеба для щей от харчевни не полагалось.

Один из рабочих сходил за хлебом и принес с собой фунта три ситного и полфунта тешки, что вызвало смех его товарищей.

Однако щи оказались - одна вода, без круп и капусты, и холодные до того, что в них плавало сало; чистого мяса было не больше двух фунтов, да и то жесткое, остальное - всё кости.

–  Ну уж и еда! угостил Егорка Шилов!
– говорил лоцман.

–  И на этом говори спасибо. Аль лучше едал?

–  Пойдемте в трактир.

–  Ну, нет… Все равно ись надо, потому после нас ись не станут… Эй, мальчонко, вали полштоф!
– говорил Шилов.

Рабочие стали одобрять Шилова и бранить харчевню.

–  Што ни говорите, а супротив здешней харчевни едва ли где другая устоит. Уж я где-где не был. И по московской машине езжал из Тосны, и из Царскова, и из Красного по петергофской, - везде в тех краях харчевни хуже здешней. Пра! Здесь ящо благодать!

–  А ты што же в Царском-то делал?
– спросил мастеровой Шилова.

–  Там за Ижорой камень ломал.

–  Выгодно?

–  Я зимой робил; ну, так за сажень платили по цалковому на своих харчах.

–  Мало. Чать, сажени-то в день не наломаешь?

–  Каков камень… Иной такой твердой, што порохом надо брать, на такое уж место попадешь. Ну, тогда, конешно, берешь и посутошно - цалковый и с укладкой вместе. А ежели теперь камень ломкой - знай только подковыривай ломом. Тогда и полторы сажени наломаешь. Вот кабы лошадь своя была, возить бы стал к речке на пристань - тоже по цалковому за сутки платят.

Двое рабочих закурили трубки, от них попросили закурить и мастеровые.

–  Ну, а теперь как же вы?
– спросил мастеровой, раскуривая трубку у судорабочего.

–  Да кои по домам, кои здесь остаются.

–  Ну, теперь по вашему-то занятию вряд ли будет работа. Ваша работа што наша: мы вашу не умеем, вы нашу.

–  И што это за работа! Вот наша работа, так работа, - сказал с гордостью другой мастеровой.

–  Кто спорит - вы кузнецы, по облику видно.

–  То-то и есть.

–  Што вы хвалитесь-то!
– вскричал Панфил Прохорыч.
– Вы думаете, што только вы и есть люди, а мы и не люди!

Мастеровые захохотали.

–  Чево смеетесь? Вы думаете, и мы не умеем полосы лить, али в горнах огонь раздувать, али по ремню наждаком сталь шлифовать?
– проговорил с азартом Панфил Прохорыч и закраснелся.

–  Э-э! Ты, брат, верно, слыхал что-нибудь от людей.

–  Не слыхал, а сам робил в заводе.

–  Што про это говорить! А знаешь ли ты, што такое бурав?

Панфил Прохорыч рассказал.

–  Што ж, тебя немец-мастер прогнал, што ли?

Панфил Прохорыч рассказал про свое житье в заводе. Он долго толковал им устройство горных заводов и спорил насчет плавки металлов. Оказалось, что питерские мастеровые имеют смутное понятие о происхождении чугуна и железа, потому что этот материал они получают в готовом виде и перерабатывают на разные вещи. Горюнов хвастался тем, что они, петербургские мастеровые, может быть, перерабатывают то железо или ту медь, которую он с своими земляками сперва добывал из земли в виде руды, а потом плавил, - и начинал рассказывать, каким образом добывается руда и т. д., но петербургские мастеровые и тут задели его за живое, сказав, что у них на фабрике употребляется в работу только английское железо, а сибирское железо нипочем, и им только обивают крыши.

Скоро, после разговора, трое мастеровых ушли, а четвертый остался. Он сказал, что на квартиру не пойдет, вздремнет здесь, а вечером что бог даст.

Вошел хозяин, оглядел наших рабочих.

–  Ну, что? Кончили?
– спросил он, обращаясь к Егору Шилову.

–  Будет. А все-таки, Сидор Данилыч, плоховато, больно плоховато становится год от году.

–  Это уж так. Теперь вот железная дорога много портит вашему делу, ну, опять и народу ноне много. Ныне я посмотрел на железной дороге, так народу, братец ты мой, из Питера страсть што едет. Это - полон вокзал; билетов даже недостало. Так половина и не уехала. И это еще ничего, а то человек двадцать и билеты взяли, да в вагоны не попали - некуда.

–  В другой раз уедут.

–  Ну, нет. Я было им посоветовал просить обратно деньги - не дают. Я взял два билета и пошел к начальнику станции, стал просить деньги - не дают. Зачем, говорит, опоздали? Мы, говорит, и билетов выдаем столько, сколько в вагонах может приблизительно поместиться народу, поэтому мы, говорит, и кассу ране запираем. Так-то. А прежде не то было. Худое, должно быть, житье в Расее.

–  И не говори.

–  А! Потемкину! Што, друг сердешный?
– проговорил Сидор Данилыч весело, подойдя к оставшемуся мастеровому.