Чтение онлайн

– О да. Конечно. С радостью, - сказал он. И тоже улыбнулся. Мне никогда не доводилось видеть подобной улыбки, по крайней мере, у взрослых людей. Его улыбка была по-детски невинной, искренней и светлой.

Со времени своего приезда в Париж через Клода и его друзей я познакомилась с целым скопищем молодых людей. Сама атмосфера на Левом берегу 1948 года располагала к этому. Люди общались, ходили в кафе, мои ровесники были открытыми, жадными до свежих идей - новое поколение, одним словом. Но этот парень у входа в «Урсулинки» разительно отличался ото всех.

Очередь медленно продвигалась вперед, и вскоре мы оказались в кинотеатре. Он заколебался, пока мы шли по проходу.

– Давай вместе сядем, - выпалила я на одном дыхании.
– Этот фильм не стоит смотреть в одиночку.

Он с любопытством взглянул на меня, очевидно взвешивая мои слова, затем серьезно кивнул, ну прямо как ребенок. Парень был красив, по-мужски красив. Он пошел было к свободным местам, но я взяла его за руку и потащила вперед, ряд в восьмой или седьмой.

– Слишком близко!
– возразил он.

– Ничего подобного!
– заявила я с видом знатока.
– Надо сесть поближе, иначе половину пропустишь.

Он крепко сжал мою руку, и мы двинулись к своим местам. В сорок восьмом году никто не снимал пальто, потому что отопления нигде не было. Я улыбнулась ему, устроившись поудобнее в глубоком кресле и ожидая Росселини. Он казался смущенным, или, точнее, это я его смутила. Я полезла в карман и вытащила оттуда американский шоколадный батончик, немного помявшийся среди сигарет, спичек и всякого прочего хлама.

– Ты американка?
– спросил он меня по-английски.

– Да. Это шоколадка меня выдала?

– Нет. Твои манеры.

Я рассмеялась:

– Неужели никто никогда не приставал к тебе в очереди в кинотеатр и не тащил за руку в передние ряды?

Теперь мы уже оба смеялись.

– Ты студентка?
– спросил он, аккуратно разворачивая шоколадку и стараясь не перепачкать пальцы.

– Искусство, - ответила я, вылавливая из кармана «клинекс».

Он с любопытством осмотрел салфетку:

– Что это?

– Это чтобы руки вытирать. Шоколад всегда течет. Бумажный носовой платок, «клинекс».

– Ага.
– Он осторожно взял его чистой левой рукой.
– Умно придумано.

– Ты никогда не видел бумажных носовых платков?

– Нет. Среди моих друзей нет американцев. У них у всех в карманах шоколадные батончики и бумажные носовые платки? Они все так с людьми общаются?
– Он одарил меня нежной застенчивой улыбкой.

– Не все американцы такие болтливые, как я, но у нас у всех есть «клинекс».
– Я растянула губы в улыбке, но тут же пожалела о своей бесцеремонности: она была совершенно не к месту. Нет, даже больше - мы с ним будто бы на разных языках разговаривали. Он смотрел на меня серьезно, в глазах читалась попытка осмыслить глубинный смысл моих слов, а не раскусить шутку. Однако, поняв, что я просто пошутила, он тоже засмеялся. На нем был армейский плащ, толстый голубой свитер с высоким горлом и совершенно неописуемые брюки.

– Меня зовут Милош Керович. Я учусь в Православной семинарии, хочу стать священником.

Свет в зале погас как раз вовремя, чтобы скрыть мое удивление. Весь фильм я только об этом и думала, не в силах осознать услышанное. Священник, православный священник. Господи, помилуй мя!

Мы вышли из кинотеатра вместе, с жаром обсуждая Росселини, и в итоге добрались до войны. Он воевал в горах вместе с четниками 4 , затем прошел через немецкие лагеря.

– Сколько тебе лет?
– поинтересовалась я.

– Почти двадцать два.

– Но ты был слишком молод, чтобы воевать!

– Как и все остальные, - пожал он плечами.

Некоторое время мы молча шли по бульвару Сен-Мишель в сторону Сены.

– Проводить тебя до дома?
– спросил он.

Я глянула на часы на площади Сен-Мишель. Было двенадцать сорок пять.

– Ой, ты на метро опоздал. Где находится твоя семинария?

– Довольно далеко. В районе каналов. Но не переживай насчет метро. Я могу пешком дойти, мне не привыкать.

– Да, но это моя вина. Я должна была подумать. Сама-то я рядом живу, на рю де Драгон. Я привыкла, что до дома рукой подать.

– Ничего страшного, уверяю тебя. Я часто хожу пешком.

– А разве тебе не надо возвращаться к определенному времени?
– Как только я начинала думать о нем как о будущем священнике, мне становилось не по себе.

– Надо, только не в выходные. В выходные я свободен. Да и в другие дни могу припоздниться немного. Это не слишком большой грех. Священник сделает, конечно, выговор, если узнает, но только и всего. Выговор? Я правильно сказал?

– Да, выговор.
– Он был настолько серьезен, что я улыбнулась, но только в душе.
– Где ты учил английский?

– Ребенком еще выучил, но уже начал забывать. Теперь он у меня с французским путается. Моя мать преподает английский. Даже стихи с английского на болгарский переводила. Донн, Блейк, Бернс. Но последний вроде бы шотландец, да? И Йетс. Она еще Йетса переводила.

– Милош - это Мишель?

– Да. А Карола - это как «Christmas carols» - рождественские песенки?

– Да.

Мы оба расхохотались.

– У тебя много друзей в Париже?

– Нет, совсем немного. А у тебя?

– Полно. Мой отец жил здесь до войны, знакомых у него осталась целая прорва. Он преподает английский в маленькой школе рядом с Нью-Йорком. Там все девчонки в него влюблены. Ему всего сорок два, и он настоящий красавчик.

– Сорок два! Рановато он женился. А твоя мать? Такая же молоденькая?

– Они ровесники. Но давно уже в разводе. А я живу, то есть жила, с отцом.

– Не с матерью?
– бросил он на меня удивленный взгляд.

Конечно, незнакомые люди всегда удивлялись, услышав, что Тор взял на себя всю ответственность за свою пятилетнюю дочь, но тех, кто знал Тора и мою мать, поступок моего отца скорее забавлял, чем поражал. Милош же явно принял этот факт за скандальный!

– Видишь ли, - пустилась я в объяснения, - отец всегда был привязан ко мне гораздо больше, чем мать. К тому же им обоим приходилось работать - времена в Америке наступили не из лучших, - и Тор мог позволить себе ребенка, а мать не слишком много получала. По крайней мере, такова официальная версия.