Чтение онлайн

На следующий день я купила самую большую отбивную, которую только смогла найти, огромный батон, внушительный кусок паштета, дневную порцию молока - мне пока еще не исполнилось двадцать один, и я могла позволить себе пинту молока в день - и гигантский pain d'йpice, этот резиновый французский пряник, который был очень популярен в те дни. Приготовила рис, салат, в который покрошила два вареных яйца, и бутылку вина.

Мадам Ферсон была поражена моим энтузиазмом. За все это время я ни разу не показалась на кухне. Возбуждение не покидало меня. Я целую вечность валялась в ванной, с особой тщательностью выгладила белую блузку, вылила бутылку vin ordinaire в графин, как будто это было настоящее бургундское. Я руку могла дать на отсечение, что он не опоздает. В час у меня было все готово. Стол накрыт белой праздничной скатертью, которую мне выдала озадаченная хозяйка. Рис сварился, отбивная готова отправиться в гриль, салат нарублен, одним словом - все как надо.

Но он не пришел вовремя. К половине второго я начала думать, что мы не поняли друг друга. К двум уже знала, что он вообще не придет. К половине третьего заливалась слезами. Накрытый стол, рис, отбивная и салат молча взирали на мои мучения. Легкие шаги миссис Ферсон, которая крадучись прошмыгнула мимо моей комнаты, заставили меня почувствовать себя самой большой дурой в Париже.

Я рухнула на кровать, измяв тщательно отглаженную блузку, курила сигарету за сигаретой, отказываясь признать, что испытываю не только гнев, но и ужасное разочарование. В пять я вышла из дому, всячески избегая встречи с мадам Ферсон, и провела вечер с Клодом и Филиппом. Никто из них даже не вспомнил про Милоша.

Никаких новостей от него не было. Он так и не извинился, не позвонил и не написал. Исчез, и все. Мысли о нем постоянно преследовали меня, но не злые, а грустные. Какой же он красивый! Не красавчик, нет, а именно красивый - и этот внутренний свет, который отражается в глазах и улыбке… Почему он не пришел в ту субботу? Ну почему?

Следующая суббота выдалась на редкость замечательной: на дворе стоял чудесный осенний день, холодный, но яркий и чистый, и небо было синее-синее. Клод поднял меня в девять, вломившись ко мне в комнату. Мадам Ферсон бежала за ним следом, ругая его на чем свет стоит. Клод церемонно поклонился ей, поинтересовался, не желает ли она выпить, и подождал, пока она возмущенно фыркнет и удалится прочь. Обычная процедура, которая повторялась раз за разом и, похоже, нравилась обоим.

– Поехали в Пер-Лашез 5 , на могилу де Нерваля, - сказал Клод, наблюдая, как я выбираюсь из кровати.
– Давай наряжайся в тогу и мокасины, в этот прекрасный денек отдадим дань памяти любезному Жерару, духовному отцу нашему.

За пять месяцев, проведенных в Париже, я уже шесть раз «отдавала дань памяти нашему любезному Жерару Нервалю».

– Может, лучше к Бодлеру сходим? Он ближе, - сонно заканючила я.

– В такой день к Принцу Ночи? Да ты что! Нет, только не к Бодлеру. «Дама с камелиями» еще куда ни шло, а по пути - одарить дорогого Оскара зеленой гвоздикой, а потом рассеять анемоны над спящим Нервалем…

– Да ты просто вурдалак какой-то! Почитай мне что-нибудь из «Сильвы», пока я одеваюсь. И не подглядывай.

– Даже в мыслях нет. Кроме того, девственницы интересны только в теоретическом плане. А на практике лучше оставлю-ка я тебя на съедение какому-нибудь цинику, а там поглядим.

– Вот поросенок. Кстати, почему ты так уверен, что я девственница?

– Моя маленькая сладенькая Карола, да от тебя за версту девственностью несет!

– Ха!

– И не надо так фыркать. Это и вправду очень трогательно.

Он рассмеялся и на несколько минут снова превратился в «англичанина», цитируя Уайльда, Честертона и попурри из Рональда Фирбанка, пока голос его не потонул в шуме льющейся из крана воды.

Мы и вправду отправились в Пер-Лашез и положили маленький букетик анемонов на могилу Жерара де Нерваля. Мы и в самом деле кивнули Оскару Уайльду, Маргарите Готье, Шопену и еще тому спириту, возле могилы которого все время толпились неряшливого вида престарелые леди, общавшиеся с его духом.

Но к тому времени мысли мои были далеко от Нерваля и его соседей по Пер-Лашез. Разглядывая карту Парижа, я заметила, что каналы, о которых говорил Милош, совсем недалеко отсюда. Если идти прямо на север, то скоро уткнешься прямо в них. Русская семинария тоже была отмечена на плане, не больше чем в пятнадцати минутах ходьбы отсюда.

Поддавшись импульсу, я развернулась к Клоду и солгала:

– Послушай, раз мы здесь, я, пожалуй, загляну к одному из друзей Тора. Он тут поблизости живет.

– Прямо сейчас?
– удивленно моргнул он. Я тут же поняла, что ложь моя оказалась слишком откровенной.
– У Тора есть друзья в Белльвилле? Как странно.
– Однако у Клода хватило такта не развивать эту тему.
– Давай сначала пообедаем в Ле Виллет, - взял он меня за руку.
– Ты там еще не была. Это квартал рядом с бойней. Шикарные отбивные и все такое. Как будто в Чикаго попадаешь.

Я почувствовала себя беспросветной дурой. Что за идиотская идея бродить среди каналов, вздыхая о том, кого ты совершенно не знаешь?

Клод подозрительно прищурился:

– Ты что задумала?

– Ничего.

– Ну, тогда нас ждут отбивные.

И мы пошли на свидание с ними. Один раз Клод оторвался от превосходного мяса и спросил как бы между прочим:

– Кстати, что сталось с тем мальчиком? Ну, с тем худющим, что ходил с нами во «Флер»?

– Понятия не имею. Я его больше не видела.
– Я почувствовала, что щеки мои заливаются краской, и разозлилась.

– Ты где с ним познакомилась?

– В очереди в «Урсулинки».

– Как мило. Чем он занимается?

– Студент.

– Студент чего?

– Откуда мне знать? Философия или что-то в этом духе.

– Кто он?

– Кто он?

– Да, кто он? Я хочу сказать, по национальности…

– Русский, наверное…

– Ну да, конечно. Красный? Белый?

– У меня такое чувство, что очень белый, белее не бывает.

Клод сделал вид, что обдумывает мой ответ, и принялся играть со мной в обидную игру.

– Ага. Казак? Нет, слишком худ, да и руки слишком нежные. Достоевский или Маяков…

– Прекрати! Это не смешно.

– Ох, Карола, Карола, - осклабился Клод.

– Извини, но мне не нравится, когда меня дразнят.

Я встала и пошла припудрить носик. Он подловил меня, и я злилась на себя за то, что попалась. Но когда я вернулась к столику, мое раздражение исчезло. Так же как и Клод. Под пустой бутылкой из-под вина виднелись записка и банкнот в пять тысяч франков. «Будь хорошей девочкой, заплати по счету, - прочитала я.
– Сдачу заберу завтра. Bon voyage».

Русская церковь удобно устроилась посередине длинной торговой авеню. Я поймала у ресторана такси. Церковь, видимо, играла роль своеобразного культурного центра. Засаженная деревьями дорожка идет мимо сторожки смотрителя, поднимается вверх по крутому склону, бежит справа от маленьких ветхих бараков, пока не приводит к самой вершине холма, на котором и находится церковь. На шумной улице ни у кого даже подозрений не возникает, что можно попасть в такой мирный сельский уголок, стоит только с тротуара свернуть.