Геббельс. Портрет на фоне дневника.
Шрифт:
В месяцы обвала германского фронта на Востоке, продвижения союзников на Западе безумеющий маньяк Гитлер лихорадочно, неукоснительно следил за этим этапом. Как сводки с фронтов боевых действий, получают они с Геббельсом донесения о передвижении колонн полумертвых, гибнущих на этапах людей и о тех, кто добрели в лагеря – на уничтожение.
21 июня 1944. Когда я в эти дни представляю себе тенденцию развития военных действий и на западе, и на юге, и на Карельском фронте, и в воздухе, у меня все плывет перед глазами, – вырывается у Геббельса загнанное в подполье отчаяние. – Надо только просчитать, к чему приведет через год подобный ход событий, и легко можно себе представить, в какой критической ситуации мы находимся.
Только в карательных мерах видит он надежду на стойкость немецкого фронта и тыла. И такая «реформа» уже началась в армии, «она уже принесла заметный успех… Уже вынесено и исполнено множество смертных приговоров, в том числе против высших офицеров… Я объявил фюреру, что я готов и в состоянии решительными мерами доставить ему миллион солдат, но для этого я должен решительно прочесать и организации рейха, и штатских… потому что уже недалеко до полуночи» (22.6.1944). Но поползновениям Геббельса стать во главе призыва к «тотальной войне», провозглашенной им в триумфальной речи во Дворце спорта после страшного поражения в Сталинграде, и приступить к ее осуществлению препятствует фюрер. Гитлер опасается излишнего напряжения внутри страны и считает, что для «тотальной войны» еще не пришло время. Гитлеру не кажется этот кризис столь сильным, чтобы «нажимать на последнюю кнопку». Он предпочитает пока идти «эволюционным путем», с чем внутренне не смиряется Геббельс. Но ему остается довольствоваться и таким вот ходом мыслей слабеющего фюрера, извлекающего из потемок опустошенности лицемерный довод:
«Фюрер убежден, что, как ни тяжел нам сейчас вражеский воздушный террор, особенно для наших средневековых городов, в нем есть и благо, поскольку он расчищает эти города для современного транспорта… И вообще лишь немногое из поврежденных культурных ценностей незаменимо. Когда, к примеру, столько говорят и пишут о средневековой красоте кёльнского собора, обычно забывают: кёльнский собор только в XIX веке стал тем, что он есть».
Когда начались невыносимые бомбардировки Берлина авиацией союзников, Геббельс в духе меланхолических соображений фюрера выискивает «пользу» от этого: «В руинах улиц живет население, которому нечего больше терять».
Спустя немного времени, словно спохватившись, Геббельс отмечает, что фюрер страдает из-за ущерба, который наносится культурным ценностям рейха, и из-за жертв среди населения. Но пройдет еще немного времени, и Гитлер перед лицом краха потребует уничтожения в Германии жизненно важных коммуникаций, мостов и дорог и, не щадя разрушающиеся при этом города, прикажет взрывать заводы, фабрики, уничтожать все ценное, как бы тяжело это ни отразилось в дальнейшем на существовании народа. Народ, не сумевший обеспечить ему победу, не заслуживает того, чтобы жить. Фюрер обманулся в нем. Народ оказался недостоин своего фюрера. И не приходится задумываться о его примитивных нуждах. Тем более что после поражения в живых остаются только малоценные в расовом отношении экземпляры. Все это он выскажет министру вооружения Шпееру [67] . Словом, предписывалось разрушение Германии и самоуничтожение немцев. Шпеер поделился мыслями с Геббельсом, отвергая это требование фюрера. Геббельс промолчал. Но это позже. А пока сломленного Гитлера Геббельс старается приподнять и возвысить до уровня прежнего всесильного фюрера, в котором сам предельно нуждается: «Издали думают, что это измученный человек, согбенный под грузом забот, под тяжестью легшей ему на плечи и угрожающей сломить его ответственности, на самом деле это активный и готовый к решениям человек, в котором нельзя заметить следов депрессии или душевного потрясения. И планы, которые фюрер развивает для ближайшего и отдаленного будущего войны, величественны и обнаруживают необычайно глубокое и сильное вдохновение… Он полагает, что Англия уже погибла, и решил нанести ей при первой возможности последний, смертельный удар».
67
На этот пост он назначен в 1942 г.
При ненастной погоде и расходившемся море, когда немецкое командование посчитало, что не приходится опасаться вторжения союзников, когда Гитлер проводил часы в приятной болтовне с Геббельсом, – в эту ночь на 6 июня 1944 года дивизии союзников начали высадку в Нормандии.
Фюрер, отмечал еще в марте Геббельс, с нетерпением ожидает вторжения, Он даже замышляет предпринять тайный маневр – «отвести с запада заметное число дивизий, чтобы заманить англичан и американцев, и затем, когда они придут, разбить их в кровь». Угнетенного на этот счет сомнениями Геббельса все же бодрят хвастливые заверения фюрера, что он разобьет союзников, покончит с войной на западе и освободит силы для активных действий на востоке. «Так пусть приходят! Очень рад тому царственному покою, с каким фюрер принял это решение».
Англичане и американцы пришли. И высадились именно в Нормандии, как подсказывала Гитлеру интуиция вопреки иным прогнозам ненавистных генералов. И в день вторжения Гитлер отдает приказ без всякого учета конкретной обстановки: тотчас разгромить десантные дивизии. «Плацдарм должен быть ликвидирован не позднее сегодняшнего вечера». Но, взламывая береговую оборону, союзники наращивали плацдарм.
«Фюрер счастлив, – заносит, однако, Геббельс свои наблюдения в дневник на следующий день после вторжения. – …он так долго угнетен ожиданием, что, когда наступает решающий момент, у него словно тяжесть спадает с души… Вторжение произошло в том месте, где мы его ожидали… Замечательно, что фюрер совершенно спокоен и не обнаруживает ни признака слабости… Он восхищен, что на этот раз нам помогает погода».
Разбить союзников, сбросить в море, устроить еще один Дюнкерк – эти намерения Гитлера оставались лишь бравадой. Но если верить дневнику, население Германии, взбаламученное геббельсовской пропагандой, пребывало в эйфории: «Немецкий народ почти что лихорадит от счастья… Заключаются даже пари, что война кончится в три дня, в четыре дня или за неделю» (18.6.1944).
Но началось грозное наступление на востоке.
26 июня 1944. Снова на востоке тяжелейший кризис. Кто бы мог этого ожидать… Советам, которые, как считали, исчерпаны и в военном и в человеческом отношении, удалось в два дня осуществить прорыв невиданной ширины… Остается только порадоваться, что нам удалось удержать Минск. Советы спокойно и нагло объявляют, что их удар нацелен на Берлин.
Еще неделю немцы удерживали Минск. Мне довелось участвовать в Минской операции и входить с войсками 3 июля в освобожденный город.
Кульминацией заговора, основную группу которого составляли немецкие офицеры, генералы, фельдмаршалы (Роммель, Вицлебен, Клюге) и родовитые штатские, было покушение на Гитлера. Убрать Гитлера и тем самым расчистить пути к мирным переговорам с союзниками, покончить с войной, спасти для Германии то, что еще можно спасти от полного разгрома, катастрофы, – цель заговорщиков.
20 июля 1944 года в ставке Гитлера взорвалась предназначенная для него бомба. Но Гитлер отделался небольшим ранением и контузией.
Геббельс, остававшийся самым высокопоставленным из находившихся в это время в Берлине нацистских главарей, сыграл активнейшую роль в подавлении начавшегося в Берлине мятежа. Ненависть и расправа над участниками заговора и всеми, кто был заподозрен в связи с ними, вернула ему утраченные силы и придала бешеную энергию, и Геббельс неистовствовал. Когда-то, в период жестокой распри с партийными сотоварищами, у Геббельса вырвалось: «Берегитесь, собаки! Если мой дьявол будет спущен с цепи, вы его больше не удержите!» (27.3.1926). И на этот раз спущенный с цепи его «дьявол» нашел себе безудержное применение в разгуле террора. Чудовищные пытки, казни, аресты всех родных и близких.
Гитлер не знал предела утолению жажды мести. Кинокамеры геббельсовской команды снимали процесс, на котором подсудимые, боевые прославленные военные в высоких чинах, представали в отрепьях каких-то выношенных шинелей и свитеров, в спадавших без ремней брюках, небритые, чтобы их униженность, предрешенность смертного приговора устрашающе действовали на зрителей. Но подсудимые, как ни обрывал их председатель суда, дабы фильм Геббельса выполнил эту задачу, оставили в своих ответах суду свидетельства достоинства и стойкости.
Гитлер приказал «всех повесить как скот».
Процесс повешения на перекинутых через крюк струнах, все физиологические подробности предсмертных мук, удушения, были тщательнейше засняты на кинопленку, которую Геббельс тут же отправлял Гитлеру. Впечатление от этой пленки было невыносимым, только Гитлер был готов вновь и вновь ее просматривать. Но широкий показ ее был вынужден скоро запретить.
Казнили заговорщиков в тюрьме Плетцензее. (История, как всегда, иронична. Именно сюда, в уцелевшую часть тюрьмы Плетцензее, отнесли 2 мая 1945-го мертвого, обгоревшего Геббельса, уложив надверное полотно. Снесли сюда безо всякого на то умысла – это место в сплошь разрушенном Берлине показалось подходящим, чтобы тут же приступить к опознанию Геббельса, впрочем легко узнаваемого. Одним из первых опознавших его был доставленный сюда задержанный вице-адмирал Фосс. В ставке Гитлера он был представителем командующего военно-морскими силами адмирала Деница и до последнего дня оставался в подземелье имперской канцелярии, постоянно общаясь с Геббельсом и его семьей.)