Чтение онлайн

Еще и как!

— Ничего не будет, Ния. Я не прикоснусь к тебе, — быстро убираю руки от брюк и отрицательно мотаю головой, прикрыв глаза. — Ты нажралась и ни хрена не соображаешь, раз чушь лепечешь. Пари, похоже, будет форменной издевкой над невменяемой девчонкой, поэтому, наверное, нужно отвернуть.

— Больно надо. А ты… Трус! Другое поражает, не боишься, что именно эту новость я среди своих с колокольным звоном разнесу:

«Пиноккио в очередной раз не смог!».

«А что не смог?» — будут раздаваться заинтересованные голоса.

«Заняться сексом со Смирновой Тоней» — я гордо эту весть провозглашу.

— Ну и дура!

— Сам такой. И все же — трус, трус, трус! К тому же бедненький…

— Да замолчи, — сжав сильно кулаки, выставляю руки, изображая деревянного боксера, который не способен шлепнуть шавку или прикрыть ей оплеухой рот.

— Две средние, чего уж тут, кружки глинтвейна, по-твоему, способны превратить меня в что-то типа этого? Оскорбляешь пьяной бабой, надменным, почти ненавидящим взглядом, расчленяешь? — пытается привстать, затем коряво мостится, усаживается и опирается спиной об изголовье, натягивает на грудь одеяло и заталкивает, трамбуя и проверяя плотность, дутые края себе под мышки. — Господи, я все прекрасно осознаю, Велихов, и хочу, сплю и вижу, мечтаю о сексе с другом детства — трах по дружбе и без обязательств. Ну как?

— Ты даешь любому, с кем поужинаешь и горячего вина случайно переберешь? Кружки две, но не более…

— Тому, кто хорошо попросит, — не задумываясь, отвечает.

— Проституцией занимаешься?

— Скорее, благотворительностью.

— Я об этом не просил.

— Но хочешь?

— Нет. Спи! — грубо отрезаю и намереваюсь отойти.

— Ты без жены и без новой тети, — гребаным предположением пресекает мой порыв, водит головой, словно ищет подтверждения истине, которая и без ее слов очевидна любому думающему человеку, или тому, кто мало-мальски дружит с головой, — вся квартира об этом говорит. Пардончик — неувязка! Твое пространство об этом громогласно вопит, оно пищит и, в отличие от его хозяина, напрашивается на ласку.

— Догадки! Одни догадки и долбаные, беспочвенные предположения. К тому же я сам сказал, что не женат. Чего еще?

— Везде исключительно мужские вещи — тестостероном тянет изо всех щелей, твой запах и жутко омерзительный одеколон. Смени, пока не поздно! Ты пахнешь цитрусом, как новогодняя елка. Слишком аскетичная обстановка и всего одна зубная щетка и полный тюбик бледно-голубого геля. Отбеливаешь зубы, дамочка с претензией? Тампонов нет, прокладок тоже — предвосхищаю твой протест, Петруша; ни массажной щетки, ни шампуня, бальзама, маски для волос или геля для интимной гигиены, фена, утюжка или плойки; ни забытого второпях бюстгальтера, ни трусов с жемчужинкой на предполагаемом клиторе, который вам даже носа не показывает, когда терзаете наши половые губы, вызывая искры из глаз и бесталанную симуляцию в качестве скупого поощрения стараниям:

«Молодец, почти нашел… Еще, еще… Вот так, вот так… Твою мать, и это все?».

Ни женских журналов или книг «о том, о сем, об этом». Ты один живешь! Готовишь, рубишь топором или мечом ту человеческую грушу, — вытаскивает руку и указывает на огромную фигуру, которую я использую, когда тренирую колющий или рубящий удар, — и боишься с девчонкой, которая сама все предлагает, переспать. Что напрашивается в качестве твоего ответа, м?

— Я не е. у первую встречную пьяную давалку, — шепчу, еле двигая губами. — Тонь, что ты…

— Материшься? Грубишь? Оскорбляешь? — громко хмыкает и заваливается на спину, матрас пружинит, а мелкая качается, словно на волнах.

— Извини.

— А впрочем, не в моих правилах упрашивать мужика на секс. Не хочешь — не прикоснешься, считаешь меня пьяной девкой, значит, — приставляет указательный палец к своему носу, — ночь без ласк, а утро без сексуальной неги. Потрешься и заснешь…

Убью!

— Идет! — склоняюсь над ней и тут же добавляю. — Но без провокаций.

— Господь с тобой. Побойся наказания. Какие провокации? — нервно дергает одеялом скрытыми ногами.

— Трусы, например, — бросаю взгляд туда, где у Тоньки сосредоточен бабский раж.

— Так и быть, останусь в них, хотя предпочитаю ластовицу не сдвигать, а оголиться полностью. Если ты понимаешь, о чем я говорю, — мотает сильно головой. — Я ж под покрывалом, Петенька, ничего такого, все в рамках и по правилам, а осмелишься, захочешь — сам возьмешь. А у тебя, кстати, отличная кровать, — еще сильнее раскачивается, подминая под свою задницу матрас, на котором я сплю. — Белье чистое и вкусно пахнет. Ложись со мной…

— Ты успокоишься?

— Сильно раздражаю и не возбуждаю? — строит недотрогу и обиженную мной чувиху. — Извини-извини. Сейчас-сейчас. Кое-что мешает и щекочет спину. Надо снять. Ты бы мне помог, Петруччио, — жалостливым тоном просит.

— Если ты…

— Ну-ну? — она подмигивает и резко запрокидывает голову, при этом сильно выгибая шею, ударяясь грудью и животом о наэлектризованный воздух в том месте, где стоит моя кровать.

Достаточно обхватить женское горло — а я бы мог — и сжать, сдавить, потом услышать громкий хруст, с облегчением выдохнуть и простыней ушедшую в Аид прикрыть. Освободить и отпустить ее грехи, отдать на милость грозного создателя непокорное создание, которое этот «Велихов» собой не удовлетворил, зато выпустив наружу гнев и злобный нрав, одной рукой убил.

— Ния-я-я-я, — устрашающе предупреждаю.

— Прояви терпение, милый.

Милый? Ударила довольно больно. Отомстила, подковырнула, перекривила или специально повторила?

Возвышаюсь над шустрым телом, без конца прыскающим, дебильно хихикающим и ерзающим на огромном спальном месте, морской звездой раскинувшись по диагонали на матрасе, на котором в лучшие времена можно спать втроем, а то и вчетвером, если укомплектоваться в столовые приборы для ленивого времяпрепровождения с одной лишь плотской целью. Потрахаться и в обнимку после полежать!

Копошится вошью маленькая дрянь, словно подхватила нервную трясучку. Чего-то к себе в тарелку шавочка подсыпала? Шаловливый порошок — незаконный допинг или медицинские рецептурные препараты? То-то мама канючит деткой и жутко прется по ее зефиру. Отец устал в эту «Шоколадницу» свою «Наточку» возить, словно на обязательные свидания для тех, кому уже за много лет любезно приглашать девчонку, чтобы мороженым с тягучей карамелью угостить…

Внимательно слежу за каждым движением, которое совершает стерва: сучит нижними конечностями, словно за отъезжающим троллейбусом бежит; дергает ручонками, забрасывает их себе за голову, затем вдруг опускает, пытается заложить крюки за свою спину и нащупать то, что ей мешает вольготно, полноправно почувствовать себя хозяйкой в моей неоскверненной ни одной случайной бабой постели. Так уж вышло, что на секс кроватка оказалась девственно чиста. Нечем тут гордиться и отправлять об этом весть в топ-сведений ежедневных новостей из мира чувственности и без обязательств секса, а мой целибат и отречение от таких утех — вынужденная мера. Да, я сохранил постель в природном исполнении, наверное, поэтому Смирнова крутится на ней, словно уж на сковороде, выпрашивая жара, страсти и еб…

— Что ты делаешь? — злобно ухмыляюсь, изогнув один край своей губы.

— Раздеваюсь, — вытаращившись на меня, отвечает. — Не видишь, что ли?

— Не торопись, давай помедленнее, добавь чувственности, дорогая. Накинь вздохов, тихих стонов и нежного скулежа. Проси и всхлипывай. Потешь нытьем мой слух. А у меня, — кивком указываю куда-то позади себя, — уборка, на которой ты настаиваешь, и душ. Уже забыла? Но я с удовольствием послушаю, как ты изнываешь от желания…

— Поторопись, дружочек, я ведь вся горю, — ахает, а на последнем слове почти пищит. — А-а-а-ах, Велиховчи-и-и-и-ик… Возьми, возьми…