Чтение онлайн

Она дрожит…

Меня боится? Нет же! Глупости все это…

Нервничает? Скорее, злится…

Просто бесится, принимая свое бессилие или немощь, как очевидный, не требующий доказательства, факт; нескрываемо лютует и встряхивает шейкером застоявшуюся в жилах кровь, изгоняет «заквартировавшегося» собственного беса и сбрасывает накопившуюся темную энергию. Антония гоняет черта и талантливо изображает фурию, раз ангел не подходит под амплуа, которым Смирнову наградила матушка-природа. Как говорится, ничем хорошим шавочку не обделила, зато черноты отвесила сполна!

Уставшая, наевшаяся погоней, и уже слегка чумазая невеста тихо стонет, с таким же децибелом кашляет, затем ощутимо сглатывает, прогоняя по теплому нутру вязкую слюну, скрипит острыми зубами, прикусывает язык, раздирая в кровь десны и внутреннюю щеку. Пожирает собственную сущность, чтобы кому-то ничего из ее частной собственности неосторожно и случайно не досталось.

Хватает носом воздух, как затравленное охотником, обреченное на смерть животное, сильно раздувая ноздри, насыщая кислородом кровь, и в последний раз взирая на жестокую окружающую его среду, испускает свой предсмертный дух, раскрывая безобразной дыркой красивый до своей погибели алый рот. Так хочет жить, что готово биться за свою свободу с противником почти в два раза больше, выше, сильнее, мощнее и изощреннее в методах и средствах получения желаемого.

— Тшш, замолчи, Антония, — рычу в ее висок, зубами вырывая шелковые волосы.

Встряхиваю и удобнее перехватываю дергающееся как будто бы в конвульсиях маленькое тело, своим коленом раздвигаю ее ноги, которых за огромной юбкой не видать, но я их точно ощущаю, вынуждаю сесть своей промежностью мне на бедро, вдавливаю узенькие плечи между молодых и тонких стволов берез и своим взглядом прожигаю кожу на испуганном лице несостоявшейся невесты.

«Не отдам ее!» — утыкаюсь лбом в бархатную щеку, а губами собираю мурашек, любопытно высунувшихся на острых скулах. Целую искореженное злобой или черной ненавистью женское лицо и бесконечно, как по накатанному, одно и то же повторяю:

— Все кончено! Стоп! Это партия, партия, партия сыграна… Смирнова? По-честному, без обиняков.

— Велихо-о-о-о-в, — она вращает головой в долбаных попытках прекратить все то, что я с ней делаю, и закрыть мне рот, тыкаясь наугад макушкой. — Ты… — Ния, как тяжелобольной астматик, задыхается, затем внезапно прекращает все и резко останавливается, странно застывает в речи, будто забывая слова и выражения, — меня, — икнув, жалобно выпискивает, и тут же захлебывается и лепечет какую-то несусветную херню, — насилуешь? Я не смогу…

— Нет, Тузик, нет, нет, — отрицательно мотаю головой. — Нет, конечно.

Я кто угодно, но точно не насильник! С женщиной не стану выяснять таким скотским образом отношения. Сейчас пока одно обыденное и совсем не плотское желание. Хочу, чтобы успокоилась, приняла то, что я не уйду и не покину город, окончательно смирилась с новым форматом наших деловых отношений и дала добро на официальные встречи…

Как новой пары, как женщины и ее мужчины.

Антония зажмуривается, втягивая длинные ресницы, и оставляет плотный черный частокол идеальных щетинок, рисующих ей живые стрелки…

Совершенные по форме губы ритмично двигаются, растягиваются-сжимаются, шлепают, склеиваются, обрывая тоненькую кожу, словно наждаком себя скребут, пропускают воздух и что-то непрерывно шепчут: проклинают или взывают к благоразумию, милости и вселенскому прощению, или мне угрозы через Вельзевула шлют. Умоляют нераскаявшегося грешника совершить поступок, за который не придется краснеть на смертном одре, тем самым обеспечив себе тихую загробную жизнь под патронатом соответствующего Божьего апостола.

Ни хрена не выйдет… Кто меня соборовать будет, догонит быстро и почти одномоментно, что в рай на небесах мне вход давно заказан, да и такого, как я, даже в чистилище на отмывку не возьмут, уж больно я херней замазан.

— Отпусти меня, — шепчет Ния, сильно вывернув себе шею. Я вижу натянутую жилу и частый-частый пульс, прошивающий как будто бы вощенную смуглую кожу. — Больно! Ты ломаешь меня, — последнее выкрикивает в землю и дергает ногами, пытаясь скинуть ненавистные оковы.

Белоснежный атлас ее лифа холодит мне руки, остужает разгоряченные ладони, скользит по шершавым, грубым пальцам, цепляется нитями, вырывая заусеницы возле ногтевых пластин, будоражит и щекочет кожу.

Шиплю…

Злюсь…

И не отпускаю: держу крепко, сильнее вдавливая в себя маленькое тело, облаченное в свадебное платье, разорванное мной после того, как я специально наступил на воздушный подол, разложенный на той поляне, на которой нашел женщину, которую…

— Надо было деньги поставить на тебя, Ния, — хмыкаю и лениво улыбаюсь. — Заработал бы немало, — прищуриваюсь и присвистываю. — Определенно!

— Что? — не оставляя попыток освободиться, передергивает плечами, выкручивая себе кости и суставы из соответствующих сочленений. — Что ты там шепчешь? Блин! Да отпусти меня, козел!

— Ты сбежала, Смирнова, — констатирую свершившееся. — Деру дала, сверкая трусиками и ягодицами, словно тебя кнутом стегали. Егорыч, по всей видимости, все же силу применил и не рассчитал? Не понравилось? Жестко или неумело?

Я бы действовал не так!

— Что?

— Говорю, что трусы у тебя зачетные, Тузик. Просто-таки, — прыскаю, — многообещающие! Есть, где мужской фантазии разгуляться.

Хотелось бы поближе рассмотреть, что у нее там. Но остатками здравого смысла, зачатками рудиментарной порядочности и мизерными вкраплениями атавистичного джентльменства понимаю, что нельзя, а моя настырность будет воспринята, как настоящая беспардонность и нахальный перебор! Она уже о насилии пищала? Так после того, как я сниму это свадебное платье, об этом можно будет не просто говорить, а смело, в открытую, во всеуслышание заявлять. Ее нижнее белье и все, что его касается в прямом и переносном смысле — пока, сегодня и сейчас, мое табу, неоспоримое и запрещающее действие! Тем более она их надевала не для меня, а для него. Хотела хвастануть невыдающимися прелестями? Чего я, в самом деле, лобковой вошью прицепился к адресату? Все равно «посылка» умело перехвачена на «почте» — у двух берез, в низине, на только-только зеленеющем черноземье, а то пошла бы ценность по чужим рукам, да не по прямому назначению.

— Трусы? — зачем-то переспрашивает.

— Извини, однако мне на глаза упали твои кружева, Антония. Определенно сверкали дырочки и шелковые нити! Ты, правда, особо не стеснялась, когда подхватывала свой кринолин. Сейчас со всей серьезностью заявляю, что это было очень круто, — задираю голову и гордо выставляю подбородок. — Я насладился тем, что увидел. И говорю сердечное «спасибо», отвешиваю нижайший поклон и, естественно, целую ручку, но, если ты позволишь. М?

— Ты точно не здоров! — пытается ударить меня и дать коленом со всей дури в незащищенный центр мужской силы и великой гордости.

— Прекрати.

— А что такое?

— Это будет очень больно. Запрещенный прием, понимаешь? Ниже пояса бить нельзя. Включи здравый смысл и прояви милосердие.

— Потерпишь, — шипит и ерзает между моих ног. — Для меня правила вообще не существуют! К тому же именно сейчас я холодна и безразлична к чужой боли, в особенности, когда страдают те, кого я люто ненавижу. Пусти меня! Р-р-р-р…

В последнем я ни капельки не сомневаюсь! Однако, ненависть, по чувственному восприятию и окраске ауры, все же круче, чем холодность, жалость или даже безразличие.