Чтение онлайн

— Ничего не делал. Не издевался. Над убогими не принято смеяться, Тузик.

— Кто тут убогий?

Проехали! На это стопудово не стану отвечать.

— Пялился, как озабоченный. Маньяк какой-то. Найди себе девку, наконец, и…

— Закрыла бы ты рот, Смирнова. Здесь темный лес, зловещая тишина, тотальное одиночество, почти отшельничество, а ты возбуждаешь своей слабостью и тем, что не сможешь с растянутой, как сама утверждаешь, лапой далеко от маньяка убежать, — пытаюсь запустить под юбку руку, Антония мгновенно затыкается и бьет ладонью по моим граблям.

— Да уж. Только это тебе и надо.

— Не только, Ния. А впрочем, твое недалекое предположение не стану даже комментировать.

— Завернешь про инстинкты и природу?

Хотел просто проигнорировать, если честно, но теперь, по-видимому, что-то нужно отвечать.

— Как минимум. Человек — такое же создание природы.

— Натуралист. Твою мать!

Что-что?

— Выучила грубость, Ния? — подмигиваю и закусываю нижнюю губу, порыкиваю, изображая самца в период гона. — Ты там как? Готова? Уже течешь?

— Пошел ты!

Я могу пойти, да только оставлять здесь взбудораженную и полуголую Смирнову равносильно добровольному повешению на глазах той же толпы, для которой эта стерва устроила внеплановый забег. Калечить нервную систему такому количеству ни в чем неповинных людей мне тот же Заратустра, вкупе с остатками совести, не позволяет.

— Все сказала?

— Да! Ты подглядывал, подглядывал, подглядывал…

Я бы ее заткнул одним надежным и проверенным способом, да мараться настроения нет. Чего ей надо, в самом деле? Да, я стоял. Стоял за незакрытой дверью и через большую щель смотрел. Возможно, Тоню напугал мой не совсем хороший взгляд, блеск сумасшедших, немного бегающих глаз — а я стопроцентно сбрендил от той картины, свидетелем которой невольно стал, — еще, конечно, крепко сжатые кулаки и злобное шипение. За это извиняться не намерен, тем более что об этом вчера ее тоже предупреждал. Она так сильно не хотела, чтобы я посетил ее великое мероприятие и отказал в своем участии, что я не смог не прийти и не засвидетельствовать великое почтение. Кто ж знал, что после этого Смирнова окончательно решит бежать?

— Не сотрясай воздух и не ругайся, — ухмыльнувшись, лениво говорю.

— Наглый! — особо не задумываясь и не выбирая выражений, выплевывает мне в лицо.

Есть такое! Скорее пунктик, чем громкое, увесистое и звонкое достоинство.

— Ты даже…

Ну-ну? Вскидываю подбородок, показывая, что я готов к тому, что она с пеной у рта собралась здесь, в лесу, поведать.

— Господи!

Как жаль, но стерва, по-видимому, словесно истощилась. Тогда, наверное, я начну.

— Обхвати меня за шею, Ния.

— Отпусти! — опять несчастную включает, канючит и пытается пустить слезу, но я-то в курсе, что Антония никогда не плачет.

Сама, кстати, зарядила, что на слезы чересчур скупа. Зато на скоропалительные, неблаговидные деяния и авантюры до хрена как ветрена.

— Обхвати меня, — не уступаю, присаживаюсь, чтобы поднять ее на руки. — Давай, щенок, не упрямься.

Антония взвизгивает, когда я отрываю ее и закидываю на себя. Подбрасываю несколько раз, словно трамбую, равномерно распределяя вынужденную для меня нагрузку.

— Удобно? — обращаюсь к ней лицом и встречаюсь со взглядом чересчур перепуганной чем-то женщины. — Ты чего?

— Я сбежала, Петя, — прижимает кулачки к своим губам и бегает глазами. — Бросила мужчину. Я нехорошая, да?

С этим не поспоришь, а имеющиеся доказательства, как говорится, полностью свидетельствуют против мелкой обвиняемой. Если бы дело дошло до суда, то мы бы однозначно проиграли и, вероятно, выплатили огромный штраф или неустойку, финансово бы покрыли нанесенный моральный ущерб вдрызг расхристанному жениху. Ведь ее побег видел каждый, у кого в наличии имеются глаза и уши, пусть и не со стопроцентным зрением и таким же слухом, да и вообще такое тяжело утаить и посчитать привидевшимся или нереальным. Ее ведь несколько раз пытались остановить: сначала кричащая мама, потом Егор, хватавший Антонию за руки, а на финал случайно подвернувшийся Максим Морозов, столкнувшийся с ней на самом выходе, когда она почти визжала, чтобы все убрались с ее дороги. Все, что случилось там, в том забронированном для торжественного мероприятия месте, видели все приглашенные на праздник и даже обслуживающий персонал. Считать ли это все позором? Не знаю. Но осадок точно неприятный, особенно у несостоявшегося жениха, которого выставили остолопом при его отце и деловом партнере.

— Мне жаль, Тоник. Но…

Жаль? Сука! Как я сейчас некрасиво и очень опрометчиво солгал. Не жаль! Абсолютно и совершенно. Хотелось бы еще разочек выдать, что я ее предупреждал и призывал прекратить все это, не доводя до свадебного представления.

— Я сбежала от Егора, — глубоко вздыхает и прячет взгляд, смежив веки. — Нехорошая, мерзкая… Я жестокая! — с закрытыми глазами смотрит прямо на меня.

Нет!

— Он это переживет, Смирнова. Перестань и хватит самобичеванием заниматься. Этот мазохизм сейчас вообще никому не нужен. Бьешь себя за то, чего уже не изменить.

— Все из-за тебя! — обхватывает ладонями мои щеки, сжимает, вытягивая мне губы, затем впивается ногтями в кожу и, приблизившись своим лицом, вновь открытыми глазами режет, словно скальпелем вскрывает воспалившееся брюхо. — Это ты! Ты меня заставил! Какого черта приперся? М? Доволен? Хозяином себя возомнил? «Шоколадница» не давала покоя или то, что это мое детище? Знаешь… Ты хоть знаешь, — тычет острым пальцем в основание моей шеи, — сколько я вложила в этот магазин средств и нервов? Ты вдруг вернулся, давил на жалость — молодой вдовец, убитый горем. Я сочувствую тебе, но… А-а-а-а! Какого лешего ты приклеился ко мне? Чертова игра! Знаешь, что…

— Успокойся, — дергаюсь, пытаясь вылезти из ее захвата и избегая неприятных тычков ее живой указки. — Что с тобой?

— Это все нечестно! Ничего не получишь. Я не стану подписывать ни одной твоей писульки. В конце концов, это, блин, смешно. «Антония» проспорила место соучредителя. Ха-ха! «Как? Как?» — орет толпа. «Все очень просто» — отвечаю им. — «Такое вот пари!». Не будет этого!

— Это долг чести, Ния, — посмеиваясь, говорю.

— Ты что, в прошлое нырнул? — рычит, разглядывая исподлобья. — У нас какой век на дворе? Какая честь, Велихов? Пошел ты…

— Успокойся. Что с тобой? Я надежный партнер, Смирнова. К тому же я вложусь в твой бизнес. Я же не с пустыми руками, в конце концов, к тебе пришел.

— Чего? — не скрывая недовольства и сомнений, прищуривается, но все-таки прислушивается к тому, что я говорю.

— Я внесу определенную сумму в качестве учредительного капитала, так мы выплатим часть твоего кредита и подарим «Шоколаднице» часть финансовой свободы. У меня есть вопросы по налогообложению и расчетами с поставщиками. Это необходимо пересмотреть. Для начала такой фронт работ. Что скажешь?

— Скажу, что это очень странная щедрость с твоей стороны. Выглядит подозрительно и совершенно не вызывает доверия. Вот я еще раз спрашиваю… — останавливается, задерживает дыхание, сопит, и выдыхает открытым ртом.

— Ты задала уже вопрос? — перебиваю, выказывая нетерпение. — Или только собираешься?

— Какого черта, Велихов? — кричит мне в ухо.

Оглушила и, по-видимому, навсегда лишила слуха.

— Здесь об этом желаешь разговаривать, Антония? Среди мошкары, на сырой земле, в разодранном платье, с открытым тылом. Кстати, там тебе не дует? Не хотелось бы потом слушать упреки в непрекращающемся цистите, — поджимаю плечо к изувеченному ее ором уху. — Чокнутая! Дура!