Чтение онлайн

Утро вместо сигнала гонга размножилось автобусными гудками, в лагерь еще с зарей приехали все команды, участвовавшие в фестивальном марафоне; и все команды, кроме двух последних соперников, участвуют в показательной программе, которая начнется уже в четыре часа после пополудни, и только поздним вечером назначена последняя игра. Даже петухи еще не продрали горло, а весь отряд стоит на центральной аллее и встречает автобусы — нам сегодня и размещать, и развлекать гостей весь день. Раньше вся эта процедура была проще, наша команда еще ни разу не выходила в «финал», а тут и беготня на нас, так еще и финальную игру отыграть надо качественно и на высоте. И как все это выйдет? И уж тем более мне верится с трудом, все кажется таким нереальным в свете нового дня, потяну ли я лихо намеченную на сегодня персональную программу. Но я намерена продавить болевую точку до конца, выжечь ее с корнем, если честно, совершенно не знаю, чем все закончится. И какие бы сомнения ни посещали меня, как бы в конце дня я ни умоталась, не смогу отложить задуманное, словно время пришло и уже ничего не изменить. Просто нужно очень четко отыграть свою роль, и даже в отключке пойду и сделаю все, вся история должна завершиться сегодня, я готова. Припасла необходимое заранее, со скальпелем вообще не расстаюсь, без него мне спокойно не живется; только скальпель позволяет, если чувствую его в заднем кармане в мягком чехле, иметь мужество постоянно натыкаться на присутствие маньяка; из нового — сонник-галлюциноген в ампулах, пару флаконов на всякий случай, рыжий парик и Аленино платье. Еще мне пригодились бы навыки артистки, пора талантливо раскрутить Валевского-старшего и вытащить из него все, что вылезет — маньяк, убийца Алены или похотливый самец. Признаться, все варианты развития событий для меня опасны, и какой страшит больше? Наверно последний.

Сегодня весь день во всех лагерях особая обстановка и никаких режимных мероприятий, встретили гостей. Женька развел их по корпусам «спортивного», а я сопроводила организаторов размещать костюмы и декорации по гримеркам, которые успели отстроить для каждой команды за восточными трибунами стадиона. Меня порадовало, что никакой бравады и резких победных выкриков от наших соперников не исходило, скорее это было состояние чего-то грандиозного и необыкновенного, как вдруг реализованное чудо из детства, зато ребята обсуждали планы на будущее, сможем ли мы снова встретиться. Все хотели увидеться еще как-нибудь, всем ломко-муторно внутри, что мы не будем вот так каждый год встречаться и играть в КВН, это не просто выход из зоны комфорта, это полная утрата всего, что было важно, и многие не готовы к таким безапелляционным переменам.

Мир пугает своей оголтелостью, равнодушием и постоянно доказывает, как, в сущности, никому нет ни до кого дела — кто пропадет, кто останется, и за что одним одно, обездоленное, а другим все. Вышел наружу мира как в пустыню из утробы и стоишь на «семи ветрах»: сколько бы ни готовился, все равно не готов, так и не понимаешь этот мир. Страх, что мир тебя уничтожит, стоит в горле вместе с песком и предчувствием крови, либо он тебя, либо ты его, и уже не замечаешь, как идешь по судьбам, по живым, выживая, и удивляешься — а откуда трупы? Неужели я это сотворил из-за слабости, нечуткости, глухоты, отсутствия нутра, настроенного на мир? И стоит ребром вопрос: «почему?» И врезается вопрос в следующее поколение уже не ребром, а серпом, и косит без разбора невинных… Убийцы рождаются в трусости, убийства рождают черные дыры пространства, черные дыры скручивают время и жизнь обратно, вспять, и нет уже никого. Трус не выживет, останется только тот, кто легче времени, чей духовный звук по частотности поднялся к богу. И даже эти духовные переселенцы не будут праздновать победу, когда черная дыра сожрет мир, они остались без дома, их дом разрушен, и где их место, если дома нет, и где взять силы начать все снова после такого смертоносного эха? И сколько среди нас таких высокородных, добравшихся в своем духе до небес. Кто знает таких, может, их и нет? Может, такие и не народились вовсе или не выжили, впали червоточиной в вечную кому от невыносимости зла творимого человеком.

Но мир сотворен из меня, из моей плоти и крови, из плоти каждого, неважно, на какой стороне мира он находится, хоть среди мертвых, хоть среди живых, каждый вошел в этот мир миллионы раз, вышел и оставил свой прах, и крест, и долг, и величайшее благословление, и надежду, что в этот раз получится все. Но память сердца не прорывается из-за завесы, и преступления против себя самого становятся все горше, и уже некому возвращаться, а возможно и некуда, и войны для этого уже не нужны, достаточно нарушить последнее равновесие духа, нарушив все человеческие законы. Если людской род так и не смог стать «человеком» в своем общем массовом значении, то значит «человек» так и не был сотворен, значит в теле человечества властвует не высшее сознание, а пустое мертвое зерно. И тогда не столь важно наверно, что случится после — мир останется и начнется все заново, или дух обнулит себя до периода начала, до «большого взрыва». Кто с нами? Кто против нас? Какая разница, либо мы вместе и одно, все за каждого и каждый за всех, либо нет никого.

Кто что оставил здесь после себя, тот то и получил, и все настолько тонко и многочастотно, что юродивый мелкий ум и не должен сметь к тому прикасаться, потому что незыблемо и вдохновенно в мире все. И каждый из нас — причинная ценность, мир для нас и ради всех нас, ради каждого, и рождаясь снова я говорю миру: «Это я, я пришла быть тобой, я твое тело, твой ум и твое эго, я знаю тебя, я это ты, и я отдам тебе все, мы — целое, одно и вечность наш дом». Возможно ли тогда разочароваться в этом мире? Только дела наши искажают и губят его…

Все это записано в нас и мы не хотим терять тех, кто соткан из тех же родственных мыслей и чувств, что так укрепляют веру в мир и в нас в нем, кто так неравнодушен к лучшему, к бесценному, мне кажется, что со всеми ребятами мы знакомы не несколько лет, а знались и столетия назад. И вот время общности, утробности ушло и нам пора разлетаться, отдавать все, что имеем, надо суметь не пропасть раньше срока, сохраниться своим целым нутром. А я уже пропала, меня уже нет, меня выкосило уже тут, в самом начале, словно нет завтра, словно завтра у меня нет, и все очень конкретно. Завтра «вторник» и я пропущу его и никогда не смогу восполнить, буквально — «вторника нет», вот такая информация потусторонне заселилась в меня. Ну и ладно, нет и нет, но адресами я со всеми ребятами обменялась, и радостно делилась планами, и верила, что все будет, пусть и не в этой жизни, и мандраж ожидания сошел с сердца как наледь, потом мы все вместе пошли завтракать.

Пошли не к нам в столовку, а в кафе «Спортивного», ребята из спортотрядов тоже с нами, они полноценные участники нашей программы и это принесло в общение какую-то особую общность, особую атмосферу. На столах сегодня поставили, можно выразиться, тазы с угощениями — гостеприимство на грани абсурда, все это изобилие лежит как восковое, воображение поражает, но никто особо и не есть. Все перевозбуждены и не только «финалом» игры, в конце концов, бодаемся за победу только мы, две команды, но настроение общее для всех, для большинства из нас это последний сезон, вот это всех и задевает, об этом все и говорят. Многие хотят остаться друзьями, общаться, встречаться, меняются оборванными листами с адресами, но какие могут быть адреса, если мы не знаем, кто как устроится, и где придется жить. Кто-то даже предложил устроить встречу через год в Москве у «Главпочтамта» почему-то, десятого сентября в десять часов, и так каждый год, интересно, кто поверит в эту причуду, у кого из нас получится. И вообще, будет ли для меня завтрашний день, если я сама взрываю под собой стул?

Потом команды разбрелись, кто готовится к выступлению, кто просто болтается по лагерям, а нам с Женькой мало сегодня напрягов, так у Полушкина сдали нервы, он хватал ртом воздух и пил валидол, такая ответственность его явно совершено извела, и мы отвели его к Тае, резонно пообещав ему, что все устроится, все и так пройдет хорошо. В медпункте мы встретили Наташкиного отца, узнав о нездоровье нашего главного организатора, он сразу взял некоторые обязанности на себя, конечно Ким и бровью не повел, ему вообще невдомек, почему Полушкин так психует. И уж очень я этому обстоятельству рада, а то этот нервный мужичонка Полушкин меня совсем извел, уж чего стоят его сальные глазки, так и без этого он редкий паникер, все нервы мне за три дня вытрепал, не делает ни хрена, а только орет и всех отвлекает, пусть уж тут сидит. Мы с Женькой собрались уходить. Тая вдруг подошла и обняла меня, словно мы какое-то время не увидимся, ну конечно ее насторожило то, что я выпросила у нее столь сильный препарат, наверно это вообще преступление должностное, давать мне такое, но со стороны все выглядело так, что она желает мне победы сегодня.

Вышли мы, наконец, из изолятора, и я вдохнула:

— Вот нехорошо так говорить, но я чуть ли не рада, что Василь Петровичу поплохело, ужас как он всех достал! Как там Наташка, она вам звонила? — я повернулась к Боре Киму, все вместе мы шли к стадиону.

— Так я только что вернулся от ее Митяя, с его родителями знакомился, и Наташа с Митяем сегодня сели на поезд до Москвы, билеты на самолет не достали, даже через связи, а Меркуловский «борт» ради такого снимать мне совести не хватило, пусть привыкают к трудностям, раз сами жить хотят.

— Так у них значит все хорошо, раз родители все утрясли, я рада. Не знаете, когда в гости объявятся?

Ким сегодня тоже без «костюма» в простых выбеленных джинсах и белой майке как та, что была у меня с Джоном Ленноном, только размер побольше, я к ней присмотрелась, и сердце больно кольнуло, свою-то майку я уже выкинула.

— Говорили, весной Митяя домой отпустят перед «чемпионатом», который кажется в Праге пройдет, — он проследил мой взгляд на майку с вопросом в глазах.

— Значит уже едут в поезде, что-то мне тоже хочется куда-нибудь махнуть да подальше… У меня такая же майка была, да я ее в походе изнахратила, «дежавю».

— Сегодня выиграете «кубок» и махнете, только весной, но зато сразу в Краков, и майку тогда я тебе задарю в честь победы, чтобы без всяких «дежавю».

— Вы так уверенно это говорите, словно все уже получилось, а майку не надо, это я так, к слову пришлось.

— Да сто процентов выиграете, я видел вашу репетицию на стадионе перед отъездом, и тут даже сомневаться не стоит, жаль, если Виктория Павловна такое пропустит! Да ты не стесняйся, сколько лет мы знакомы? Ты лучшая подруга моей дочери, неужели не примешь подарок, все равно надо как-то вас отблагодарить за победу, столько лет наш лагерь ничего не выигрывал!