Чтение онлайн

Даже в полутьме мне снова бросилось в глаза то, на что я обратила внимание еще раньше, подглядев церемонию кровепития в Медном конце: все, вошедшие в подвал, были молодыми (или относительно молодыми) девушками, все более или менее радовали взор. По крайней мере, потрепанных годами и излишними телесами дам, какие встречались на занятиях начинающих адептов, среди них не наблюдалось.

Все были одеты в черные просторные платья, все как одна — с распущенными волосами, которые у большинства из них свисали ниже талии. Я вспомнила, что с жалоб на эту моду все и началось: клиентке Вильгельмины Бонд не нравилось, что ее дочь запустила себя, стала так одеваться. Услышав об этом, я еще подумала, что ничего страшного в этом нет: ладно бы, если девушка вела себя распущенно, так ведь наоборот. Такой наряд явно не предназначен для того, чтобы производить впечатление на мужчин!

Теперь я готова была взять назад те свои опрометчивые мысли: по горящим глазам девушек, по тому, как они жадно вглядывались в темноту, как каждая из них брала поданную руку Стаса, чувствовалось, что именно впечатление на него они и хотят произвести. О да, еще как!

Из общего ряда выбивалась только Светлана: она вела себя как классная дама на прогулке — очень тщательно наблюдала за остальными девушками и даже, кажется, пересчитала их по головам, прежде чем закрыть за всеми дверь. Но Светлана, конечно, не в счет; я решила, что она скорее всего посвящена в зловещие планы Лейфссона, по крайней мере, частично.

Как этим двоим удалось произвести на стольких женщин такое сильное впечатление, у меня даже представить не получалось. Неужели все дело в голодовке и прочих трюках, на которые шеф заставил меня обратить внимание? Но одно дело — вызвать послушание и заставить поверить в магию, другое дело — внушить любовь… Или нет принципиальной разницы?

Мне вспомнилась открытая мною давно книга какого-то галлийского автора. Я отложила ее — скорее, даже отбросила, — когда прочла циничную фразу, что, мол, любовь по своей природе есть не более чем психиатрическое заболевание. Может быть, тот автор был прав?..

Ладно, сейчас все это не играло роли. Я только подумала, что вырвать Викторию из тисков секты окажется еще сложнее, чем я предполагала.

Женщины встали кругом — или, скорее, это Стас их расставил, с моего места мне трудно было разглядеть детали. Затем они воздели руки к небу и запели.

Это был какой-то другой гимн, не тот «да пребудет», который загипнотизировал меня, когда я едва попала в «Школу детей ночи». Сначала девушки начали ритмично гудеть, поводя поднятыми руками. Гудение то усиливалось, то затихало. Потом они начали раскачиваться, приподнимаясь на цыпочки и опускаясь снова. Стас стоял в центре круга, демонстрируя им все это, и против воли я снова вспомнила, как в пансионе мадам Штерн учили танцевать младших девочек. Там было то же самое: «Руки вверх, а теперь с пятки на носочек!»

Радуясь, что за портьерой меня не видно, а за гудением не слышно, я зажала рот рукой и фыркнула.

Тем временем в гул, издаваемый женщинами, вплелись слова:

— Ночь кровавая, да благослови меня,

Ночь черноокая, да укрой меня,

Ночь, сестра моя, будь со мной,

Ночь, без сил моих не оставь меня!

Вслушиваясь в однообразные, тягуче-медленные слова, вглядываясь в покачивание одинаково одетых силуэтов, я снова как будто начала погружаться в транс. Пришлось снова представлять Стаса, одетого в форму младших воспитанниц — платьице с широким кушаком и бантом на спине — чтобы преодолеть сонливость.

И очень вовремя я взяла себя в руки, потому что слова сменились.

— Посланник ночи, прииди и отметь меня,

Посланник ночи, отметь меня клеймом своим,

Посланник ночи, о пусть клеймо твое,

Посланник ночи, на челе моем горит вечность!

Последняя строка отличалась по ритму от предыдущих; женщины в черном почти провизжали ее.

И тогда в темноте, дальше у зеркала, вспыхнули два огненных глаза!

Я вздрогнула от неожиданности, холодный пот выступил между лопаток. «Что за чертовщина! — мелькнула мысль. — Неужто и вправду магия?!»

Впрочем, я тут же устыдилась — и одновременно мне стало ясно, как именно привлекали этих девушек. Если уж даже я, зная изнанку происходящего и изо всех сил пытаясь поддерживать в себе здравый настрой, попала под воздействие этого всего, то каково же приходилось остальным женщинам?

А устыдившись, я немедленно поняла, что это был всего лишь Гуннар Лейфссон, только в маске, чьи глазницы пылали ровным оранжевым светом. «Какая-то химическая реакция, — попыталась убедить себя я, сдерживая дрожь. — Вроде бы, если в фосфор добавить марганец, он дает такой свет? Неважно, что-то точно дает! Никакой мистики!»

Девушки заголосили почти в экстазе, когда Лейфссон вошел в их круг. Он же только вскинул руки, призывая их к молчанию — и они немедленно смолкли.

— Мои последовательницы! — проговорил он тем самым властным тоном, который когда-то заставил меня, не думая, опуститься на колени и поцеловать его руку. — Я собрал вас тут, чтобы совершить наказание.

Мне почудилось, что я слышу шепот ужаса, пролетевший в темноте. Или, может быть, чую запах страха? Пока я наблюдала за песнопениями адепток, я как-то успела сжиться с ними, и теперь ощущала все их эмоции.

— Не нужно бояться, — проговорил Гуннар, внушительно и снисходительно одновременно. Он, несомненно, тоже чуял состояние своей «паствы». — Наказание коснется только отступницы. Той, что вкусила наших таинств, но не пустила их в свое сердце. Той, что отступила от нас и выдала наши секреты. Той, что предала нас, выставив лжецами и обманщиками.

— О-о, — простонал кто-то из женщин, возможно, несколько сразу.

— Многие из вас видели статью в «Вестях», написанную продажной журналисткой по словам отступницы, — продолжал Гуннар. — А того, что повлечет за собой эта статья, никто, кроме вас, и не увидит. Потому что сейчас отступница полностью околдована мною и находится в моей власти.

Затем он повысил голос:

— Отступница Анна! Выходи!

Все-таки он помнил мое имя. Или вспомнил только что.

У меня мурашки поползли по спине. «Никуда не иди, — сказала я себе, — выскользни тихонько, наверняка Светлана не заперла дверь изнутри, ты сможешь бежать…»

Но, пока я думала все это, ноги мои зашагали к Лейфссону совершенно самостоятельно. Как будто я в самом деле была подчинена булавкой!

Во имя всего святого, зачем вообще выводили генмодов? Людьми управлять предельно просто — если даже такой, как он…

Но не успела я додумать эту мысль, как уже стояла в широком кругу адепток. От их белых лиц и безумных глаз мне сделалось не по себе.

— Что за наказание определим ей? — спросил Лейфссон.

— Кровь! — взвизгнула Виктория Вертухина.

— Кровь! — завопил еще кто-то. С ужасом я узнала этот красивый голос: Вера Гаврилова!

И в самом деле, хозяйка особняка тоже была тут. Я скорее угадала, чем узнала ее: на сцене-то она всегда была в гриме. Несмотря на возраст — что-то около сорока, — она мало отличалась от остальных девушек, в основном, благодаря своей миниатюрности.