Чтение онлайн

На 70-м году жизни, в русско-турецкую войну 1877–1878 гг., Иван Ефимович потерял покой и втайне от жены подал прошение о возвращении на действительную службу. Начальник гарнизона поручил ему формирование запасного батальона, который надлежало вести на фронт. В семье это вызвало переполох. Жена упрекала: «Как ты мог, Ефимыч… Ну, куда тебе, старику…» Антон плакал, но в глубине души гордился, что его «папа идет на войну». Однако вскоре был заключен мир, и отец возвратился домой.

К этому времени Антону исполнилось шесть лет, настала пора поступать в школу. Семья переехала во Влоцлавск. Поселились в убогой квартире. Темную комнату заняли отец, мать и сын, передняя, считаясь «парадной», одновременно служила столовой, рабочей, приемной для гостей. Дед спал в чуланчике, няня располагалась на кухне. Но ни мать, ни отец не сетовали на неудобства. И сын воспринимал свое житье без горечи и злобы. Правда, иногда возникала обида на то, что приходилось носить мундирчик, перешитый из отцовского сюртука, пользоваться старой готовальней, отказывать себе на школьном обеденном перерыве во вкусно пахнущих сардельках, в купании на платном пляже Вислы; что коньки удалось купить лишь на первый гонорар за репетиторство. Однако он утешал себя: вот выучусь, стану офицером и тогда все это у меня будет.

Первой учительницей Антона стала его мать. Чтобы сделать сюрприз отцу, она тайком научила сына грамоте. И когда, в четыре года, мальчик начал читать по-русски, отец не поверил: «Врешь, брат, ты это наизусть. А ну-ка, прочти вот здесь». Однако Антон справился и с этим. Отец чувствовал себя именинником. На учебу Антона отдали в школу, где преподавали немецкий язык. О школе в памяти Антона Ивановича почти ничего не отложилось. Разве лишь такой случай. Однажды учитель оставил его в классе на один час за какую-то провинность. Мальчик очень огорчился. Не столько из-за самого наказания, сколько из-за предвидения, что дома за это его будут «пилить» не менее получаса, что было для него хуже всего. Удрученный, стал Антон на колени перед иконой и взмолился: «Боженька, дай, чтобы меня отпустили домой!..» Вероятно, увидев такое смирение, учитель сжалился и отменил наказание. Но детское воображение было потрясено, укрепив в нем веру. Хотя, уточнял Антон Иванович, впоследствии он не раз еще умолял: «Господи, дай, чтобы меня лучше посекли — только не очень больно — но не пилили!» Однако молитвы не достигали адресата, и он вынужден был терпеливо выслушивать родительские нравоучения.

Детство Антона протекало в тихой и мирной обстановке заштатного провинциального городка, в котором не было даже библиотеки. Любое событие, незначительное, но не обычное, вызывало переполох, много пересудов. Слух о том, что «поймали социалиста» буквально взорвал общество. Толпы людей сопровождали жандармский конвой, водивший арестованного по улице на допрос в управление. И мало кто знал, что это за диковинка — «социалисты». К ним относили всех, кто боролся с правительством, кого за это отправляли в Сибирь.

Когда Антону было лет 7–8, Влоцлавск взбудоражило известие, что поезд царя Александра II, возвращающегося из-за границы, сделает остановку на городском вокзале минут на 10. Местные власти тщательно отобрали встречающих царя. В их числе оказался и Иван Ефимович, который решил взять с собой и сына. Последний, воспитанный в духе мистического отношения к личности монарха, прыгал от радости. В доме воцарился переполох. Мать сшила сыну плисовые штаны и шелковую рубаху, а отец привел в порядок военный мундир, до блеска надраил на нем медные пуговицы. Царь, однако, не вышел из вагона. Но через открытое окно приветливо беседовал с кем-то из встречавших. Иван Ефимович застыл с поднятой к козырьку рукой, не обращая внимания на сына, который не отрывал глаз от государя, забыв при этом снять шапку. Когда знакомый потом полушутя упрекнул Антона в непочтительности к государю, отец очень смутился и покраснел, а виновник почувствовал себя жутко несчастным, боясь, как бы мальчишки не узнали об его оплошности — ведь засмеют тогда!

Весть об убийстве Александра II 1 марта 1881 года вызвала в городе глубокую скорбь. Молящиеся переполнили церкви. Местное начальство охватила растерянность. Улицы опустели. В тишине, особенно ночной, гулко разносился лязг копыт конных уланских патрулей. Воцарилась тревога. Польский поэт выразил ее такими словами (в переводе А. И. Деникина): «Тихо всюду, глухо всюду // Что-то будет, что-то будет».

По окончании начальной школы, в 1882 году, Антон сдал экзамен в первый класс Влоцлавского реального училища. В доме отметили это событие, как праздник. Реалист надел форменную фуражку. Родители впервые повели его в кондитерскую и угостили шоколадом с пирожными. Первый класс училища Антон закончил с отличием. А во втором классе сильно заболел оспой, скарлатиной в тяжелой форме. Лежал в жару и в бреду. Бригадный врач однажды перекрестил его и, не говоря ни слова родителям, ушел. В отчаянии пригласили городского врача. Болезнь затянулась на несколько месяцев. В учебе Антон безнадежно отстал от своих товарищей. Едва успевал в третьем и четвертом классах, а в пятом и вовсе застрял, особенно по математическому циклу. К переводному экзамену его не допустили. Ближайшее лето он провел в деревне. Немного занимался репетиторством, самостоятельно проштудировал учебники по математике, геометрии и тригонометрии, перерешал почти все помещенные в них задачи. К концу лета подросток обрел математическое мышление и уверенность в своих знаниях.

После этого первую классную задачу Антон решил за десять минут, удивив учителя математики, у которого в классе было два-три любимых, наиболее способных к предмету ученика. С ними математик занимался отдельно, имел товарищеские отношения, не вызывал к доске. Одноклассники звали их «Пифагорами». Учитель задавал им более трудные задачи, нередко из «Математического журнала». Однажды Антон решил задачу, которую признанные «Пифагоры» не осилили. Учитель поставил в журнале пятерку и причислил его к кругу избранных. Оканчивая пятый класс, Антон занял по баллам третье место — пятерки по алгебре, геометрии, начертательной геометрии и механике, а шестой класс завершил первым. И когда встал вопрос, в каком из реальных училищ — Варшавском, с «общим отделением дополнительного класса», или в Ловичском, с «механико-техническим отделением», — завершать образование, он без колебаний предпочел последнее.

Большинство остальных дисциплин Антон постигал также хорошо. Труднее давались языки. Лет с тринадцати начал увлекаться «литературными упражнениями», в весьма, однако, своеобразной форме. Для товарищей-поляков стал писать домашние сочинения — в трех-четырех вариантах на одну и ту же тему и к одинаковому сроку. Иногда в порядке «товарообмена» — за право пользования хорошей готовальней, счетной машинкой и тому подобные услуги. Получалось, видимо, неплохо. Однажды в присутствии Антона преподаватель допрашивал такого сочинителя: «Сознайтесь, это не вы писали. Должно быть, заказали сочинение знакомому варшавскому студенту?..» Это льстило самолюбию автора, поднимало его престиж в собственных глазах, да и в глазах окружающих. Начал Антон писать и стихи, довольно пессимистические. Например, такие:

Зачем мне жить дано

Без крова, без привета.

Нет, лучше умереть —

Ведь песня моя спета.

Может быть, рождены эти строки под впечатлением беспросветной нужды и столь глубоко тогда тронувшей Антона смерти отца? Хотя уже и престарелый, Иван Ефимович был еще крепок здоровьем, силен, поэтому кончина его воспринималась как внезапная. Трагическую развязку ускорил случай. Гуляя по улице, отец и сын натолкнулись на парня лет пятнадцати, плачущего над тяжелым мешком с мукой, который он никак не мог взвалить себе на плечи. Деникин-старший взялся помочь, поднял мешок, и тут у него выскочила большая грыжа. Он занемог. Из-за отсутствия денег лечился народными средствами. Но к весне 1885 года сильные боли свалили отца. Врач определил — рак желудка. Иван Ефимович заговорил о скорой смерти. Сердце Антона наполнилось жгучей болью. Между тем отец наставлял его: «Скоро я умру. Оставляю тебя, милый, и мать твою в нужде. Но ты не печалься. Бог не оставит вас. Будь только честным человеком, береги мать, а все остальное само придет. Пожил я довольно. За все благодарю Творца. Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон…»

Шли дни великого поста. Отец часто молился вслух: «Господи, пошли умереть вместе с Тобою…» То ли по самовнушению, то ли по милости Божьей, но его желание исполнилось: он скончался в страстную пятницу, когда Антон был в церкви на выносе плащаницы и пел на клиросе. Похоронили его на третий день Пасхи под траурный марш военных музыкантов и трехкратные залпы сотни пограничников. Могильную плиту увенчали слова: «В простоте души своей он боялся Бога, любил людей и не помнил зла».

Материальное положение семьи резко ухудшилось. Из пенсии отца мать получала лишь 20 рублей в месяц. Антону пришлось репетировать двух второклассников. По окончании занятий в училище он бегал по урокам. Подопечные жили в разных концах города. Уставал смертельно, но в месяц зарабатывал 12 рублей. Так перебивались года два. А потом мать упросила директора училища разрешить ей взять на постой учеников. Их было восемь человек, каждый платил за жилье и питание по двадцать рублей в месяц. Как признанного «Пифагора», директор назначил Антона «старшим» по квартире. Закончилась беспросветная нужда, а вместе с нею и детство. В 15 лет, выполняя завет отца, Антон и вовсе стал опорой матери, взрослым самостоятельным человеком, которого уже никто не «пилил».

Наверное, в поисках приработка Антон посылал свои стихи в журналы, в частности, в «Ниву». Но никто и никогда ему не ответил. А в 15 лет он и сам одумался, охладел к поэзии. Переключился на прозу. Перечитав Жюль Верна, взялся за Л. Н. Толстого. «Проглотил» и роман «Анна Каренина», запретный тогда для столь юного возраста. Ушел с головой в дискуссии, кипевшие вокруг литературных произведений. Читал что попало, бессистемно. Но политикой не увлекался, поскольку главным в ней для окружавших его приятелей-поляков оставался вопрос о независимости Польши, а говорить с ним на эту тему они избегали.

В годы учебы Антон поддерживал с товарищами ровные и хорошие отношения, независимо от их национальности. Сверстники уважали его за прямоту, самостоятельность. С поляками Деникин всегда разговаривал по-польски, хотя в обстановке проводившейся тогда политики русификации Польши это категорически запрещалось, особенно в степах учебного заведения. Но с русскими — по двое-трое в классах — тоже говорил по-русски, несмотря на то, что в силу своей малочисленности они стремились подделываться под поляков — «ополячиваться». За это он подтрунивал над ними, а «при благоприятном соотношении сил», случалось, и поколачивал. После одной такой сценки товарищ из поляков, пожав ему руку, сказал: «Я тебя уважаю за то, что ты со своими говоришь по-русски». И евреев, составлявших почти половину населения городков и учившихся в училищах, воспринимал только по товарищеским качествам. «Еврейского» вопроса в учащейся среде не существовало.