Чтение онлайн

В октябре 1921 года в Париже был опубликован первый том «Очерков Русской Смуты» Деникина. У Антона Ивановича появился первый гонорар, но все равно жить в Бельгии было дороговато. Глава семьи для дальнейшего существования наметил страну попроще – Венгрию. Обратился весной 1922 года к венгерскому посланнику за разрешением там постоянно проживать.

Венгерский посол немедленно разрешил, считая за честь своей стране принять генерала, о котором трубили газеты его родины со времен, когда Австро-Венгрия воевала с Российской империей. Он предложил перевезти деникинский архив дипканалом. Не мог поверить посол в одно: что «сам» генерал Деникин перебирается в Венгрию только из-за безденежья.

Удалось выправить в Будапешт лишь немецкую транзитную визу. По ней несокрушимый в принципах Деникин отправил в конце мая 1922 года через Германию свою семью, а сам, не переваривавший эту слишком «нордическую» страну, поехал на новое местожительство через Париж, Женеву, Вену.

В Венгрии Деникины сначала поселились под городом Шопрон.

5 июня 1922 года Ксения Васильевна в своем дневнике записала первые впечатления:

«Жизнь здесь действительно гораздо дешевле… да и народ симпатичнее. Пока живем в пансионате за городом, в лесу. Воздух и окрестности чудесные, давно мы не делали таких чудных прогулок… Городок переполнен беженцами из отобранных у Венгрии областей».

Через месяц она здесь не разочаровалась:

«Нравится мне Венгрия, то есть правильнее сказать, Шопрон, ибо больше я еще ничего от Венгрии не видела. Такой обильный край. Столько «плодов земных» я давно не видела. Кругом нас горы, лес. Мы гуляем далеко. Заберемся куда-нибудь на поляну, откуда хороший вид на поля, деревни, лежащий внизу город и на далекое большое озеро. Воздух – не надышишься!.. И бывают минуты, что в мою душу нисходит мир, такой полный, как не бывал со времени до войны… Много здесь народу, говорящего по-русски. Бывшие военнопленные, или, как Антон Иванович их называет, «мои крестники». Говорят по-русски чисто, почти без акцента».

«Крестниками» Деникин звал тех, кого его Железная дивизия брала в плен на Первой мировой войне. Сам он отмечал:

«Общее явление: ни следа недружелюбия после войны (враги!?). Чрезвычайно теплое отношение к русским. Каждый третий комбатант побывал в плену в России, и, невзирая на бедствия, перенесенные в большевистский период, все они вынесли оттуда самые лучшие воспоминания – о русском народе; о шири, гостеприимстве, о богатстве страны… Русский язык благодаря пленным очень распространен… Пленные венгры понавезли с собой русских жен…»

Все это касалось взаимоотношений с простыми людьми, а «сверху» генерал Деникин был обречен на повышенное внимание, где бы в Европе не оказался. Ему нанес визит местный губернатор, но более бойкими явились английские и французские члены миссии по установлению новых границ Венгрии.

Эти офицеры зачастили к Антону Ивановичу, и он так же «союзнически» их принимал. Венгерская администрация продолжала враждебно относиться к представителям победившей их Антанты. За Деникиным приставили филеров, начали перлюстрировать его письма. Пришлось генералу, как в Бельгии, и под Шопроном, где «не надышишься», послать резкое письмо в здешнее военное министерство. Слежку за ним и копание в его корреспонденции прекратили.

Позже Деникины прожили несколько месяцев в Будапеште. Русский дипломатический представитель в Будапеште князь П. П. Волконский отмечал: «Здесь держит себя вдали от всяких дрязг с достоинством и большой простотой генерал Деникин. Мы с ним навестили друг друга». Князь настойчиво убеждал Антона Ивановича сделать визит государственному главе Венгрии адмиралу Хорти. Деникин потом так ото комментировал:

«После года мне показалось это неудобным, и я не пошел. Так и прожили мирно три года».

Полная творческая обстановка опустилась на писателя-генерала, когда его семья переехала к живописному озеру Балатон. Здесь завершал Деникин работу над пятитомником «Очерков Русской Смуты».

Второй их том вышел в ноябре 1922 года в Париже, третий – в марте 1924 г. в Берлине, как и последующие; четвертый том опубликовали в сентябре 1925 года.

Трудясь над этим своим главным документальным произведением, Антон Иванович крайне нуждался в архивах. Но сундук с делами канцелярии правительства Особого совещания, который Деникин вывез с собой в Константинополь, там и остался, когда генерал срочно покинул его после убийства Романовского. Привезли это сокровище Деникину только в 1921 году в Бельгию. Сундук сохранил журналы Особого совещания, подлинники приказов главкома, переписку с иностранными державами, текущую информацию о новых государствах на окраинах бывшей империи. Но все это было в хаотичном состоянии, масса времени ушла у Антона Ивановича на систематизацию документов, в какой у генерала не было помощников.

Ему требовался и архив императорской Ставки, да те драгоценные залежи оказались у Врангеля. Деникин ни в чем не хотел одалживаться у барона, но окружение нынешнего главкома Русской армии и так хорошо знало, над чем бывший главком мужественно трудится, перебиваясь едва ли не с хлеба на квас. Зам. начштаба Врангеля генерал Кусонский сам предложил Антону Ивановичу пользоваться архивом старой Ставки. А потом Врангель, находясь в Сербии, сделал истинно баронский жест: распорядился, чтобы все дела штаба Деникина за время его управления Югом России перешли к тому на хранение.

Деникинские тома «Очерков», выходящие один за другим, сделались актуальнейшим чтением для русской зарубежной аудитории – очевидцев затрагиваемых в них событий. Много страстей завертелось вокруг эпопеи, емко и талантливо создаваемой А. И. Деникиным. Он, изнемогавший от многочисленной переписки с участниками им изображаемого, позже рассказывал:

«Предлагал мне свое сотрудничество Филимонов, бывший Кубанский атаман. Но перед тем, не дожидаясь описания мною Кубанского периода в «Очерках русской смуты», он напечатал в «Архиве Русской революции» статью-памфлет, в которой пристрастно отнесся к моей деятельности и сказал неправду, которую нетрудно было опровергнуть документально… Встретив полковника Успенского, Филимонов сказал ему:

Читали? Генерал Деникин, наверно, будет ругать меня в своих «Очерках». Так я, по казачьей сноровке, забежал вперед и сам его поругал. Покуда еще выйдет его книга, а от моего писания след все-таки останется.

Впоследствии, не найдя в моей книге никаких выпадов по своему адресу, что было бы и несправедливо, Филимонов прислал мне письмо, в котором выражал готовность осветить мне кубанские события. Я не воспользовался его предложением, о чем сожалею».

Свое «ударное» сочинение А. П. Филимонов назвал недвусмысленно: «Разгром Кубанской Рады», – заострив его на казни Калабухова. Ох, уж эта кубанская «казачья сноровка»…

Доставалось жене писателя. Ксения Васильевна перепечатывала все деникинские рукописи. Антон Иванович отмечал, что супруга являлась его «первым читателем и цензором, делая свои замечания, часто весьма основательные, в частности, с точки зрения, как она говорила, рядового обывателя». Ксения Васильевна лукавила, она, выпускница Института благородных девиц и Курсов преподавательниц русской истории, была хорошим редактором.

Работа над «Очерками» подходила к концу, их книги появились в сокращении на английском, французском, немецком языках. Материальное положение Деникиных поправилось, шестилетнюю Марину надо было в школу определять, тянуло из однообразной венгерской глуши в столицы.