Чтение онлайн

– Стадия согласований и утверждений, слава богу, миновала, - усмехнулся Бычевский.
– На полуостров уже выехали строители. Остается сущий пустяк: забросить цемент, арматуру, а там и возвести укрепления.

– Шутите, Борис Владимирович...

– Не собираюсь. Дело до сих пор идет медленно, сами убедитесь. Надеюсь, что поможете двинуть его.

Домой Симоняк вернулся только под вечер. Предложил жене:

– Надо бы в магазин заглянуть, купить кое-что на дорогу.

С тихого Благодатного переулка Николай Павлович и Александра Емельяновна вышли на широкий, людный проспект. Стоял октябрь, моросил осенний дождь. И всё же город, даже в это пасмурное время, был величав и прекрасен. По железнодорожному мосту, нависшему над проспектом, прогремел поезд и умчался куда-то, - может быть, повез на Ханко долгожданный груз?

Вот как оно происходит, - мелькнули у Симоняка мысль, - я еще здесь, и я уже там...

Магазины сверкали витринами. Николай Павлович и Александра Емельяновна шли по городу, словно снова знакомились с ним.

– Здравствуйте, товарищ полковник!

Симоняк обернулся. У парадного стояла невысокая женщина, повязанная шерстяным платком.

– Или не признали? Помните, весной в одном трамвае домой ехали? Я еще про сынка Федю спрашивала. Не забыли?

Нет, Симоняк не забыл. Это не так давно и было, в марте. В тот день он приехал в Ленинград с Карельского перешейка, где только что закончилась война.

На углу Невского и Садовой Николай Павлович вошел в трамвай. Устал он страшно и, оставшись на задней площадке, прислонился к стенке вагона. Последние дни спать ему доводилось мало, урывками. Неделями он не снимал полушубка, даже побриться не успевал и зарос густой щетиной. Это смущало его, привыкшего всегда быть в форме.

С фронта?
– поинтересовалась молоденькая кондукторша.

Фронта уже нет, - ответил Симоняк.
– Мир...

Хорошо это. Ленинградцы каждого из вас расцеловать готовы.

И даже такого небритого?
– засмеялся Николай Павлович.

А что? Заслужили.

До поцелуев не дошло. Слышавшие этот разговор пассажиры стали звать Симоняка в вагон, сразу уступили место. Его забрасывали вопросами. Правда ли, что у дотов четырехметровые железобетонные стены? Можно ли их пробить бомбой или крупным снарядом? Всех ли вы ловили в лесах белофинских кукушек? Как поживает лихой удалец Вася Теркин?

Вася Теркин... Симоняк широко улыбнулся. Вот ведь оказывается, и про Теркина знают в Ленинграде. Перекочевал этот бравый, смекалистый боец со страниц военной газеты в жизнь. Может, кто и впрямь думает, что Теркин существует? Что ж, Симоняк не станет разуверять...

Вася? А что с ним сделается, с русским солдатом? Он и в воде не тонет, и в огне не горит...

А сынка моего вы там не встретили? Федей зовут, Бархатов фамилия...

Сидевшая справа пожилая женщина умоляюще смотрела на Симоняка. В ее глазах таилась материнская тревога.

Пулеметчиком он служит, мой Федя...

Нет, мать. Не встречал. Но ты не беспокойся. Скоро, гляди, на побывку приедет.

Дай-то бог...

Глаза у Бархатовой словно бы помолодели, она всё повторяла:

Дай бог, дай бог...

Женщина вышла из вагона где-то неподалеку от завода Электросила. Разве думал Симоняк, что опять они встретятся?

На этот раз, остановив Симоняка, Бархатова не преминула поделиться с ним материнской радостью:

– А ведь нашелся мой Федя. Живой. Из армии его пока не отпускают. Где-то на Ханко служит. И второй, сынок там. Борис. Моряк. Федя-то, помните, пулеметчик.

– Если там они, может, увижу. Что передать?

– Увидите, правда?
– Бархатова заволновалась.
– Пускай чаще пишут, не забывают мать...

– Слыхала?
– спросил Симоняк у жены, попрощавшись с Бархатовой.
– Мать всегда думает о сынах. Надо нам сегодня же написать в Темижбекскую. Там небось тоже ждут не дождутся весточки.

По проспекту торопливо шагали люди. Куда-то спешили. Они не обращали особенного внимания на широкоплечего полковника, который шел среди них рядом с женой. Откуда им было знать, что завтра он отправится на суровый скалистый полуостров Ханко, чтобы охранять их покой...

Ночная тревога

Короток зимний северный день. Пролетает - оглянуться не успеваешь.

Командир роты Иван Хорьков, озабоченно взглянув на часы, взмахивал рукой.

– Огонь!
– скомандовал взводный Емельянов. Громыхнули выстрелы, эхо их повторило, понесло далеко-далеко по заснеженному сосновому бору.

– Красноармеец Исаичев стрельбу закончил!
– доложил боец, лежавший на огневом рубеже с краю.

Не успел он произнести последнее слово, как раздались голоса других стрелков - Петра Сокура, а вслед за ним - Алексея Андриенко....

Только Николай Бондарь почему-то молчал.

Емельянов нетерпеливо шагнул к бойцу. Хорьков взял его за рукав:

– Не мешай, Иван Никитич. Потом...

Наконец раздался последний винтовочный выстрел. Бондарь щелкнул затвором.

Быстрым шагом солдаты отправились к мишеням. Каждому хотелось узнать, как стрелял. Мешковатый Бондарь нервничал.

Хорьков и Емельянов осмотрели мишени, отметили пробоины. Ротный тут же объявлял оценку:

– Исаичев - отлично, Сокур - отлично, Андриенко - хорошо. Бондарь, а ты куда стрелял?.

– Сюда, в третью справа.

– Где же пробоины?

Солдат вплотную подошел к мишени. Пожимая плечами, пробормотал;

– Сам не пойму где... В прошлый-то раз, товарищ лейтенант, я ведь попал.

– У тебя всегда так, - досадливо махнул рукой взводный.
– Раз попадешь, а три раза - мимо...

Солдаты засмеялись. Хорьков посмотрел на них с укоризной:

– Лучше бы товарищу помогли. Возьмитесь за это вы, Сокур.

Со стрельбища уходили уже в сумерках. Тишина стояла над опушенным инеем лесом, - лишь снег сухо скрипел под ногами да изредка потрескивали обомшелые стволы деревьев.

Дорожка-просека привела их в расположение роты - на окраину поселка Лаппвик. В окнах домиков сквозь причудливо разрисованные морозом стекла светились огоньки ламп.

Обращаясь к шагавшему рядом Емельянову, Хорьков сказал:

– Я пойду, надо подготовиться к завтрашнему выходу в поле. А ты здесь присмотри. Кстати, не забудь: звонили из штаба полка, передвижка приезжает.

По дороге домой ротный встретился с начальником штаба батальона Николаем Меньшовым.

– Зайдем ко мне, чайку попьем, - предложил тот.